Семейные обязанности (СИ), стр. 52
Да что ж такое-то, почему никакого покоя! И так ограбление и этот пожар, и ещё нужно разбираться с клеветой в газете! Ну я им покажу, этим… этим людям!
И Флоримону покажу, он ещё в прошлый раз обещал разобраться, что это такое. Но не разобрался. А зря.
— Господин Палан здесь? — спрашиваю первым делом по прочтении.
— Должен вот-вот появиться, — уныло кивает унылый Канолль.
— Как появится — сразу же ко мне, будем составлять иск о клевете. Сколько можно уже порочить моё доброе имя и портить мне репутацию?
— Вы не опасаетесь, что станет ещё хуже, и ваше имя будут поминать всуе все, даже те, кто пока ещё этого не делает? — ядовито спрашивает Канолль.
— Не опасаюсь, пускай. Это тоже реклама, в конце концов. А когда я выиграю процесс о клевете, это окажется ещё лучшей рекламой — ведь мы заставим их непременно написать опровержение, — говорю зло.
Меня невероятно злит вся эта ситуация — потому что оно растёт, как снежный ком, и пытается выйти из-под контроля, а я такого не люблю. Нет, невозможно, нужно немедленно собраться и дать отпор во всех направлениях. Иначе зачем?
Мишель появляется, я с ходу озадачиваю его всем этим — и договором с господином Пишоном, тот вот-вот должен подойти, и договором с Ферье, и иском к газете.
— Может быть, вы посоветуетесь с господином Пелисье, как это лучше сделать? — осторожно интересуется у меня Мишель.
— Непременно. Но черновой вариант вы можете составить уже сейчас, его потом с кузеном и обсудим.
И когда приходит Констан и говорит, что меня желает видеть господин Монтенуар, я совершенно не понимаю, что ему-то от меня нужно в такой день?
Господин Монтенуар заходит в кабинет уверенным шагом и жестом выпроваживает Констана. Правда, тот сначала всё же догадался посмотреть на меня, молодец, и отправился восвояси только после того, как я кивком головы отпустила его. Этот жест Монтенуара совершенно мне не нравится, я вспоминаю, что вообще-то мне прислали шкатулку с папенькиными артефактами, но я даже не открыла её. Привезла домой, поставила на туалетный столик да там и оставила. Думаю, и сейчас она там стоит, меня дожидается.
Но со мной Мишель, у нас тут работа, и что ему нужно-то, этому Монтенуару?
— Добрый день, госпожа Дюмон, — говорит он вкрадчиво. — Я бы хотел поговорить с вами наедине.
— Добрый день, господин Монтенуар. Исключено, — качаю я головой.
— Вы уверены?
— Вполне.
— В таком случае я слушаю вас, — он садится напротив меня, не дожидаясь моего приглашения.
— Вы слушаете меня? — не понимаю, о чём он вообще?
— Как же, — его брови изумлённо взлетают, — вы обещали дать мне ответ через неделю, неделя, можно сказать, истекла.
Тьфу ты. Точно, он же сделал мне предложение. И он со своим предложением сейчас настолько неуместен, что я отвечаю ему без запинки и без малейшего затруднения:
— Господин Монтенуар, я не выйду за вас замуж.
— Отчего же?
— Оттого, что не желаю. Прошу простить, но сейчас мне совсем не до замужества, за последние дни на меня обрушилось множество совершенно других дел. Замужество определённо подождёт до каких-нибудь лучших времён, если они вообще настанут.
— В таком случае, может быть, вы просто возьмёте ещё немного времени на раздумья?
Что? Какие ещё раздумья? У меня что, дел других нет?
— Нет, господин Монтенуар, мы завершаем этот вопрос здесь и сейчас, и он не остаётся висеть меж нами на неопределённое время, — в Академии нам исчерпывающе объяснили, чем неприятны незавершённые действия, любые, не только магические: тем, что тянут из нас силы и ресурсы, отвлекая на себя, заставляя думать о них постоянно и тем самым не позволяя заняться тем, что действительно важно в моменте.
Мне совсем не нужно думать о Монтенуаре, у меня хватает других дел. И эти дела никто за меня не сделает. Поэтому пускай он отправляется восвояси.
— Госпожа Дюмон, подумайте хорошенько, — голос этого неприятного человека звучит особенно вкрадчиво.
Но мне настолько не до того, что совсем нет разницы, что и как он говорит, лишь бы уходил поскорее.
— Подумала уже, благодарю вас. Ответ не изменится.
— Можно ли узнать о причинах вашего отказа? — надо же, хмурится.
И что, сейчас от меня поедет в тот самый клуб, где собираются некие мужчины и жалуются там друг другу на меня? Отчего-то перед глазами нарисовалась картинка — десяток важных людей, в их числе он, оба Барусса, Жозеф Соми, Люсьен Барретт и кто там был ещё, сидят кружком вокруг стола и рассказывают друг другу, какая я ужасная. Не хочу объединять предприятия, не хочу вести себя так, как им надо, не хочу за них замуж. Ужасная особа.
— Можно. Я отказываю вам не потому, что испытываю к вам какие-то особо недобрые чувства. Просто… я не собираюсь замуж сейчас. У меня, простите, три склада с товарами сгорели, мне немного не до светской жизни и общественных обязанностей. Но я знаю, что в этом городе есть множество достойных девиц. Их репутация безупречна, о них не пишут в газетах гадости, они будут рады вниманию достойного мужчины и в ответ одарят вниманием, радостью и заботой. Но это не я.
— Не вы? Подумайте хорошенько, — говорит он.
И вообще он как будто изумлён — как так, не может меня уговорить, это же такое лёгкое дело.
— Благодарю вас, подумала.
Мне хочется сказать ему, что он испытывает моё терпение, отрывает меня от дел, которые не ждут, и ещё пара мгновений и слов — и у меня вовсе не останется для него даже вежливости. Но к счастью, он поднимается.
— Госпожа Дюмон, — голос его уже не вкрадчив, но холоден, — я должен сказать вам, что вы выбрали неправильно.
Да когда же он уйдёт-то уже?
— Господин Монтенуар, вы, видимо, не знаете, но я нашла ваши артефакты, спрятанные в цветах. И о них знаю не только я, при том присутствовали некоторые весьма известные и уважаемые в городе люди. И некоторые из них понимают в артефактах, и взяли пластинки на исследование. И после этого вы мне ещё что-то говорите о неправильности?
Он дёргается, но молчит. Я хочу добавить, чтобы шёл уже вон. Однако понимаю, что это будет совсем грубо, и просто пожимаю плечами.
— Госпожа Дюмон, — продолжает он, будто и не заметив моих слов, — так случилось, что я владею некоей тайной вашего отца. Я полагал, что она останется там, где есть сейчас, но вижу, что вы упрямы и несговорчивы, и пытаетесь отстаивать свои невозможные интересы даже там, где этого делать не следует ни в коем случае. Вы, наверное, считаете себя великим стратегом, но на самом деле это не так.
— Господин Палан, наш гость уходит, проводите его, пожалуйста, — я уже даже и не смотрю в сторону Монтенуара.
И кажется, именно это становится для него последней каплей.
— Госпожа Дюмон, вы не знаете, но у вас есть брат. Старший единокровный брат. Он и не подозревает, что мог бы унаследовать немалое состояние, он вообще не подозревает о том, что его отец был богат и знаменит. Но я непременно просвещу его в самое ближайшее время и сориентирую — где именно искать вас, чтобы спросить — какая доля ему причитается. Раз уж так вышло, что эта тайна попала ко мне в руки — я сделаю всё, чтобы она принесла мне хотя бы удовольствие, если не деньги. Всякий раз, встречая вас в свете, буду спрашивать — встретились ли вы уже и как договорились. И с радостью пронаблюдаю за развитием этой занимательной истории.
Он усмехается и не сводит с меня глаз. Ждёт, что я скажу.
А я хочу взять со столатяжёленькое пресс-папье и швырнуть в его дурацкую голову, может быть, он хоть так замолчит? Потому что это неправда и не может быть правдой!
— Вы, наверное, полагаете, что я обманываю вас или же сам введён в заблуждение? А вот и нет, это правда. И у вас ещё будет повод убедиться.
— Вон, — произношу я одно-единственное слово.
— Господин Монтенуар, покиньте эту контору немедленно, — Мишель поднимается и идёт к нему.
Вообще он только с виду кроткий и воспитанный, а так и вышвырнуть может, я однажды наблюдала, как он драку растаскивал. Видимо, Монтенуар что-то понял и ретировался.
