Абиссинец 1890. Том 10 (СИ), стр. 40

Мать Ильи взяла мужа под руку и заговорила с ним вполголоса. Илюха стоял рядом и все пытался вставить свое слово, но его пока не слушали.

— Станица Княжевская — выходи! Лончаково — приготовиться! — снова крикнул писарь.

Илюха с Прохором сразу повернулись к крыльцу.

Степан Анисимович отнес списки в правление. Пока я переставлял Беркута подальше от толпы, наших позвали к столу у входа.

Я подошел, когда писарь уточнял возраст парней, сверяясь со своими записями и принесенным Кравцовым списком. Из соседней комнаты вышел Балохин и позвал их по одному на врачебный осмотр.

Федора Тимофеевича Мельникова окликнул знакомый офицер. Они поздоровались, но долго поговорить не вышло: стоило Прохору скрыться за дверью, отец придвинулся к простенку, откуда был виден выход.

Павел Максимович Бортеньев тем временем достал деньги, пересчитал и завернул в небольшой платок.

— Это Илье в дорогу, — пояснил он жене. — Отдельно сбереги.

— А писать ему куда, когда уйдет? — спросила она у крестного.

— До вызова Овсянниковым оба в Лончаково останутся. Сотник на них свои виды имеет. Когда назначение будет известно, скажу вам, куда письма слать.

Бортеньев вышел, застегивая рубаху, и мать опять расправила ему ворот. Врач назвал писарю результаты осмотра обоих, и Кравцов повел нас к коням.

Для осмотра оставили свободный участок вдоль площади. Туда подводили расседланных лошадей.

У ветеринара еще стояли верхне-михайловские, и мы поджидали своей очереди.

После них марковский парень подвел невысокого мохноногого коня. Ветеринар оглядел его, затем перевел взгляд на хозяина.

— Справу навьючишь, сам сядешь — понесет?

— Дык он меня с поклажей носит, — вступился отец парня. — Сын-то полегче будет.

— Проведи рысью.

Конь побежал ровно, и парню пришлось прибавить шагу. Ветеринар еще осмотрел ноги, заглянул в зубы и признал его годным. Отец забрал у сына повод, а тот отошел за своим седлом.

Перед нами вывел своего коня молодой казак из Княжевской. Пока тот шел шагом, я ничего дурного не заметил, но на рыси он стал припадать на переднюю ногу. Ветеринар остановил парня, присел возле лошади и ощупал ногу над копытом.

— Давно припухло?

Отец казака подошел ближе.

— Да не было ничего. Недавно купили, сам смотрел. И сюда хорошо шел.

Ветеринар велел еще раз провести коня. Парень пробежал с ним вдоль площади и вернулся, уже глядя на отца.

— Пока принять не могу, хромает.

— Так поправить можно? Мы на него сколько денег собирали. На справу сыну оставили, остальное все отдали. Другого-то я сейчас не куплю.

— Сперва надо выяснить, что с ногой. Отведите его в сторону, после осмотра еще погляжу. Сейчас в годные не запишу.

Отец взял у сына повод, а тот пошел рядом с седлом в руках. Я подвинулся, пропуская их. Парень опустил голову, словно чувствуя свою вину в том, что конь захромал.

— Не дай бог так нарваться, — тихо сказал Илюха.

Прохор дернул его за рукав и кивнул на отца с сыном: те еще не успели отойти.

Когда подошла наша очередь, я забрал у Прохора седло, и он повел коня к осматривающим. Федор Тимофеевич стоял рядом с Кравцовым. Ветеринар проверил зубы, ощупал спину, задержался у задних ног и попросил пройти еще раз, теперь от него и обратно.

Мельников провел коня до конца площади, а обратно повел рысью. Отец следил за ним, чуть подавшись вперед.

— Годен.

Прохор вернулся за седлом, а я пошел помочь Илье. Его конь не сразу дал поднять заднюю ногу. Бортеньев заговорил с ним, погладил по шее и удержал на месте, пока ветеринар осматривал копыто. Потом пришлось и пройтись, и пробежать.

— Этот тоже годен.

Илюха снял папаху, вытер лоб рукавом и забрал у меня седло.

Справу проверяли у следующего стола, где распоряжался Виталий Николаевич Желланов, знакомый нам по прошлогоднему смотру.

Илюха подал ему седло. Кожа на нем была потерта, в одном месте виднелась аккуратная заплата. Желланов перевернул его, осмотрел ленчик и потянул за подпругу.

— Отцовское?

— Мое, — ответил Павел Максимович. — Сыну отдал. Ремни сменили, потник новый сделали.

— Добротное. Годится.

Мать Бортеньева тихонько вздохнула.

— Если бы еще и седло покупать… С осени откладывали, а на сапоги с чекменем все одно занимать пришлось.

Прохор с Ильей разложили справу, оставаясь в учебной одежде. Проверили подошвы сапог, швы, ремни и потники. Прохорову шашку Желланов вынул из ножен, оглядел клинок и рукоять. Товарищ следил за ним, стоя рядом с отцом.

Следом кто-то подал новое седло, с гладкой кожей и блестящими пряжками. Я бы такое и выбрал, если бы оба рядом положили. Однако Желланов задержал его на столе.

— Кто покупал?

Из-за плеча молодого казака выступил отец.

— Я. В шорной лавке брали, хороших денег стоит.

Желланов перевернул седло и показал отцу ленчик.

— Плохо сделан. Лавки слишком плоские, над хребтом места мало. Под всадником коню спину набьет.

Отец наклонился, провел пальцами по дереву.

— Выправить нельзя?

— Это мастеру показывать надо. Таким не приму.

Казак постоял, потом повернулся к сыну:

— Пойдем мое снимать. Его пока представим.

Он взял новое седло, и они вдвоем пошли к коновязи.

После справы молодых построили на площади. Прохор на вопросы Желланова о караульной службе отвечал уверенно, а когда ему велели скомандовать повороты, голос у него разнесся до самых повозок. Бортеньев говорил тише обычного, зато, взяв свою винтовку для проверки, сразу освоился. Осмотрел ее, проверил ход затвора и доложил, что оружие исправно.

На стрельбу выехали за станицу, к приготовленным мишеням. Мы с родителями держались в стороне от принимаемых, а Желланов объявил:

— Расстояние двести шагов. По три выстрела каждому.

Прохор стрелял первым из наших. После первого выстрела поправил приклад у плеча, выждал и послал оставшиеся две пули. Илюха отстрелялся следом. Когда показали попадания, у обоих все три оказались в мишенях.

Проходя мимо, знакомый буссевец кивнул на мишени:

— Хорошо положили.

— Сейчас твои посмотрим, — ответил Прохор.

С шашкой Бортеньев работал охотнее, чем отвечал на вопросы. Пока Прохор разворачивал коня после своего проезда, Илюха уже направлялся к выставленным лозам. Клинок дважды блеснул, срезанные верхушки отлетели в траву. Илья проехал до конца полосы и только там придержал коня.

Когда все испытания закончили, вернулись на площадь к правлению. Молодые выстроились по станицам, а мы подошли ближе, чтобы расслышать решение. Желланов читал по списку, время от времени поднимая глаза на строй.

Когда дошел до Мельникова с Бортеньевым, я покосился на Федора Тимофеевича. Тот стоял, вытянув шею.

Обоих перевели в строевой разряд. Писарь внес отметки, а дальнейший наряд Желланов объявил отдельно: нашим пока оставаться в Лончаково, в распоряжении станичного атамана.

Федор Тимофеевич выдохнул и расстегнул ворот. Когда Прохор подошел, отец сгреб его за плечи.

— Ну, поздравляю, сын!

Мать обняла их обоих. Я подождал, пока товарищ освободится, и протянул ему руку.

— С переводом, Прохор.

Он пожал мою ладонь обеими руками. Подошел Илюха, улыбаясь во весь рот. Я обнял его, а Павел Максимович тут же повернул сына к себе:

— Сапоги не жмут? Что-то ты прихрамываешь.

— Пятку немного натер.

— Разносить надо. До выхода время есть, займись. И те деньги, что я у матери оставил, побереги для дороги.

— Да сберегу, батя.

Мать принесла ему из повозки хлеб с мясом. Илюха взял ломоть и уже собрался откусить, когда она спросила:

— Скатку свою куда дел?

— При седле, матушка. Теперь не забуду.

Огородник поднялся с лавки и пошел с нами к церкви. Там ему уступили место на скамье у стены, а я встал рядом со Степаном Анисимовичем.

Отец Филарет отслужил молебен и, благословляя принятых казаков, напутствовал их:

— Служите честно, товарищей берегите. И родителям пишите, не заставляйте лишний раз тревожиться.