Абиссинец 1890. Том 10 (СИ), стр. 33

— Все по предписанию, ваше благородие. Завтра отправляемся.

— Добре.

Сотника окрикнул урядник, чтобы он подписал какие-то бумаги. Он передал мне газету.

— Подержи, я сейчас.

Я взял газету. Тимофей Савельевич пошел к казарме, а я развернул лист на коленях. Пробежал объявления и местные известия, задержался на сообщениях о пароходах.

Перевернув страницу, я увидел знакомое название: «Вести из Японии».

Выборы в Палату представителей завершились. Большинство мест получили кандидаты либеральных объединений и сторонники реформ.

Я перечитал заметку. Вот и набралось то большинство, которое обещал Морита. Еще в прежнем номере эти объединения договаривались, кого поддерживать на выборах. Теперь их кандидаты прошли.

Вспомнился Вельский, объяснявший нам с дядей, почему дело ведут через частные торговые дома. Японские участники направляли часть прибыли на своих кандидатов. Если бы деньги шли открыто из русской казны, помощь сразу связали бы с нашими интересами. Он говорил о будущих друзьях России и о пользе, которую принесет их избрание.

— Чего там? — спросил Семен.

Я подвинулся и показал ему заметку.

— Выборы прошли. Победили те, ради кого Морита здесь старался.

Рыжий прочел, придерживая край листа.

— Дружественное большинство, значит.

Я кивнул. Он тоже помнил тот разговор.

Слова Мориты я помнил почти дословно: большинство сделает для России больше, чем те щепки, которые разлетелись по Уссури. Я вспомнил Кедра. Теперь то, что он пообещал, уже напечатано в газете.

— Мориты уже нет, а дело его живет, — сказал я.

— И Вельскому есть о чем доложить.

Семен еще раз глянул на страницу.

— С Аркадием Игнатьевичем бы о том потолковать. Чего нам от этих «друзей» теперь ждать?

Глава 12

Английские перчатки

Тимофей Савельевич вернулся за газетой, а немного погодя во дворе появился посыльный из правления. Он отыскал меня возле навеса и сообщил, что меня вызывают в кабинет Громова.

— Слышал? — Я повернулся к Семену.

— Да слышал, не глухой. Ступай уже, я за тебя постою. Только не забудь уточнить, что по нашему жалованью: два месяца уж прошло, а воз и ныне там.

Я прошел в правление. Дежурный проводил меня к кабинету, из открытой двери которого падал свет в коридор. Дядька находился у стола, склонившись над картой. Он поднял голову, и я с порога заулыбался.

— Здорово дневали, Аркадий Игнатьевич!

— Слава богу, Андрей!

Он вышел из-за стола, обнял меня, крепко хлопнул по спине. Я обхватил его здоровой рукой и задержался так на несколько мгновений. Сколько всего хотел высказать, пока добирались до Хабаровки, а сейчас только радовался, что наконец увидел его. Дядька чуть отстранился, разглядывая меня.

— Что, поди, соскучился?

— А то нет! Приехал — вас опять не найти. Уже думал, завтра так и уеду, не повидавшись.

— Мне в канцелярии только сегодня сказали, что ты здесь. Присаживайся. Вижу, что время зря опять не терял. Что с рукой?

— А, так, на пристани малясь прикладом приложили.

Дядя перестал улыбаться.

— Отчего же?

— Конвойный. Арестант дочери башмак поправлял, а этому не терпелось его подогнать. Я сделал конвойному замечание, да какой там: уставщина, одним словом, дальше собственного носа не видит ничего. Вот я под второй удар и попал. Хорошо, Бекетов рядом оказался, так помог разобраться, а то еще неизвестно, чем это могло закончиться.

— Ну, Андрюха, и хватило же ума у тебя на конвоиров кидаться.

— Да, Аркадий Игнатьевич, вы поймите: не будь там девчушки, я бы и глазом не повел.

— Ладно, Андрей, что произошло, уже назад не отыграть. Но вот так по дурости своей может однажды неприятный казус выйти, и будем тебя потом на Сахалине искать. Лекарю-то ушиб свой показывал?

— Чехов посмотрел. Говорит, ушиб.

— Кто?

— Ну Чехов, писатель, который Антоша Чехонте.

— Неужто сам Антон Павлович? — переспросил дядя. — Он что, здесь?

— Вчера проводили. На Сахалин отправился. Я же говорю: ситуация скверная с арестантом и его дочкой вышла, он тоже за него вступился, а потом и за меня слово сказал. Вот после этого мы с ним у пристани и познакомились.

Дядька устроился поудобнее.

— И ты молчишь! С этого и надо было начинать, рассказывай.

— Так я и рассказываю, а вы меня тут уже чуть ли не в кандалы.

— Ладно, будет тебе. Давай про Чехова.

Я рассказал, как Бекетов попросил нас показать Антону Павловичу город, как ходили с ним, пили чай. Вспомнил, как Семен обещал историй на несколько книг, а потом рассказывал без умолку, и сам засмеялся.

— Вы бы послушали Рыжего! Писатель только книжку достал, а этот уже третью историю рассказывает. Антон Павлович у него про курень расспрашивает, а тот уже про Илькину свадьбу. Но Антон Павлович с достоинством выслушал Семена, хотя сперва думаешь: ну чего ему про нашу стройку слушать?

— У Семена-то рассказов хватит, — согласился дядя. — Как бы потом Антон Палыч не выпустил сборник «Рыжие рассказы».

— Дык он только рад будет, еще хвастаться станет. В общем, прогулялись хорошо, только вечером на дуэль наткнулись.

— Мне послышалось?

— Нет, настоящая дуэль. Из-за сметы двое друг друга перестрелять собрались. Одному все-таки шею задело, Антон Павлович перевязывал.

Пришлось объяснить, как мы туда угодили. Подробно пересказывать всю перебранку я не стал, но про крик Чехова сказал: не отвлеки он инженера, пуля могла бы угодить тому дурню прямо в голову.

— Вот тебе и город показали, — улыбнулся дядя. — Эх, жаль, разминулся с Антоном Павловичем, хотелось бы поговорить. Надолго он на Сахалин?

— Срока не называл. Про ссыльных писать собирается, хочет сам посмотреть, как живут. А я уж под конец спохватился, сколько всего мог у него спросить. Теперь до дома доеду, Саша начнет расспрашивать, а я что — только про дуэль да про треп Рыжего смогу рассказать.

— Саша-то здорова?

— Слава богу, дядь. Ну, у меня новостей вроде больше нет, поэтому вы все-таки скажите, куда вы с «Сунгачи» делись. Мы ведь там, Аркадий Игнатьевич, до вашей телеграммы такого напридумывали! Крестный сам не свой ходил. Я уж думал, придется искать вас по всему берегу.

Дядя выслушал меня без улыбки.

— Там все быстро происходило, не успели сообщить. На одной из остановок получили сведения о человеке, которого Василий Петрович искал. Помнишь служителя в Камне, что передачи пленным носил? Вышли на того, кто ему деньги и флаконы давал. Пришлось сойти. А там, как назло, ни одного телеграфа. Надо было, конечно, Сапожникову передать, но к тому времени, как кинулись, «Сунгача» уже ушла.

— Взяли этого человека?

— Взяли. Тоже по расследованию теперь проходит.

Я придвинулся к столу. После Векшина и Кулешова уже и не верилось, что до кого-то еще доберутся живым.

— А из Хабаровки куда уезжали? Я и Фараона спрашивал, и Костю с Кремнем. Никого нет.

— У Кречета были, все вместе. После наших потерь пришлось заново разбирать подготовку команд и добор организовывать. Вам с Семеном и Илькой тоже придется с пополнением поработать, да и самим новому обучиться, только позднее. Срок отдельно назначу.

Я вспомнил газетную заметку, которую только что читал с Рыжим.

— Мы сегодня про выборы прочли. Выходит, Вельский своего добился?

— Своим поручением он доволен. Насколько мне известно, отправил благоприятный доклад, на повышение рассчитывает. Дальше намерен с проверяющими во Владивосток ехать.

— Хорошо устроился. У нас людей хоронили, а у него служба удачная.

— Мне от его успехов тоже тошно, Андрей, — ответил дядя.

— А с бароном как? — спросил я. — Проверка закончилась?

— Заключение по управлению в целом благоприятное. Недостатки нашли, придется исправлять, но оснований добиваться отставки Корфа нет. Возглавляет ревизию сенатор Николай Дмитриевич Ордынцев, тайный советник. Въедливый человек, но с бароном они общий язык нашли, хоть и не сразу. Опять же, думаю, без Вельского тут не обошлось.