Калгари 88. Том 16 (СИ), стр. 41

— Практически сразу же, — подтвердила Арина. — Времени будет совсем мало, возможно, полечу уже через три дня.

— Но это же такая большая нагрузка, как ты справишься?

Болельщики, стоявшие рядом, внимательно слушали, что она будет отвечать.

— Это моя работа! — заявила Арина. — И, как каждую работу, её надо сделать хорошо. А если не получится, значит, нужно сделать хорошо в следующий раз. Я рассуждаю примерно так.

Ответила почти дословно так, как только что сказала отцу. Болельщики отреагировали на её слова громкими аплодисментами, и Арина помахала всем рукой и вместе с родителями отправилась по улице Большакова в сторону ДК имени Свердлова, той же дорогой, что она когда-то с девчонками шла полгода назад. Отправились в том направлении случайно, никто его специально не выбирал.

— Люся, мне тебя так жалко, что ты катаешься совсем без отдыха! — печально сказала Дарья Леонидовна.

— Мама, просто такой период, — объяснила Арина. — Сейчас осень, и в нашем виде спорта самая горячая фаза. Потом будет полегче. После Франции у меня будет месячный отдых до чемпионата СССР, который пройдёт в середине декабря. Как видишь, времени достаточно чтобы прийти в себя. Кстати, я получила приглашение в Канаду на Рождество.

— Вот как, — удивилась Дарья Леонидовна. — Я даже не знаю, что сказать. Как-то это всё неожиданно. Приглашение случайно не от той девочки, с которой вы катали показательный номер на троих человек?

— Да, её зовут Линда — согласилась Арина. — У нас с ней и Маринкой зреет план сделать ледовый спектакль. Поэтому мы как-то сблизились.

— Но ведь тебе нужно… — замялась Дарья Леонидовна. — Кто тебя пустит за границу? Это же надо как-то через правительство решать этот вопрос.

— Я тебе открою большую тайну, — заговорщицки сказала Арина, притворно оглянувшись. — Этот вопрос уже решён на самом высоком уровне, на уровне Центрального Комитета партии. Мне разрешили выезд за границу в любую страну мира, в любое время. Только, пожалуйста, никому не говорите это. То есть сейчас будет заявительный характер поездок, если я захочу куда-то ехать. Я звоню Ельцину, он организует всё это. Вот и всё. Кстати, теперь с нашего телефона можно позвонить в любую страну мира на любой номер, а то, что из любой страны можно позвонить на наш домашний телефон, вы уже знаете.

— Люся, это всё так неожиданно! — призналась мама. — Как всё это переварить, как всё это принять уму и сердцу, я просто не представляю.

— А что тут представлять… — неожиданно вмешался Александр Тимофеевич, до этого ничего не говоривший и лишь тихо шедший позади жены и дочери, загребая ботинками жёлтые листья на тротуаре. — Наша дочь сейчас очень знаменитый человек, спортсменка, известная всей стране и самым высокопоставленным людям. Нам, конечно, это кажется очень удивительным, когда Люда говорит такие вещи, но я думаю, к ним нужно уже привыкнуть.

— Да, кстати… — замялась Арина. — Есть ещё кое-что. Когда я была в Америке, к руководителю нашей федерации обратился один из американских бизнесменов, который проводит ледовое шоу и различные спектакли. Мне предложили поработать в американском ледовом шоу с той программой, которую мы поставили с девчонками. Она очень понравилась американской публике. Так что, я думаю, в конце мая и в начале лета я уеду в Америку на несколько недель.

Понятное дело, в такой ситуации родители могли только промолчать, слова были излишни…

…В то время, когда в Свердловске Арина общалась со своими родителями, в Москве, на Лужнецкой набережной, 8, в здании комитета по физкультуре и спорту СССР, происходил очень интересный разговор между председателем Центрального комитета федерации фигурного катания СССР Валентином Игоревичем Шеховцовым и председателем Комитета по физкультуре и спорту СССР Маратом Владимировичем Грамовым. Речь шла о Хмельницкой. Точнее, о её допуске к зарубежным ледовым представлениям.

Шеховцов хотел поначалу назвать их на западный манер «шоу», но посчитал это слово слишком капиталистическим и вызывающим. Советская фигуристка не должна участвовать в шоу. Шоу связывалось с каким-то фиглярством, ярмарочно-петрушечной безвкусицей, а вот «спектакль», «представление» уже имели совсем другой идеологический раскрас, более подходящий к тому, чтобы быть услышанным Грамовым. Грамов и по внешнему виду, и по своим взглядам и поведению был типичный убеждённый партийный функционер, апологет холодной войны, сторонник жёсткой идеологической линии.

Грамов искренне считал, что спорт невозможен без политики, что самая главная задача советского спортсмена, особенно за рубежом, это показать, что социалистический, советский строй лучше капиталистического во всех отношениях, что каждый спортсмен на личном примере должен принимать участие в идеологической борьбе советского народа с мировым империализмом. Как раз Грамов был одним из инициаторов бойкота летних Олимпийских игр 1984 года в Лос-Анджелесе, и чрезвычайно этим гордился, что Советский Союз дал пропорциональный ответ на бойкот капиталистическими странами Олимпиады в Москве в 1980 году, который они устроили в ответ на военное вторжение в Афганистан.

Шеховцов предполагал, что разговор получится трудным, поэтому, не торопясь, размеренно, тщательно обдумывая слова, изложил суть проблемы. Однако понимания у председателя комитета по физкультуре и спорту не нашёл.

— А вы знаете, для чего служит наш, советский спорт, товарищ Шеховцов? Как руководитель такого ранга вы должны это знать! — с недовольством ответил Грамов. — Спорт служит для того, чтобы показать, не только какой спортсмен сильнее, но и какая страна лучше! Это дело серьёзное и ни в коем случае не развлекательное! Спорт не должен служить для того, чтобы капиталистические зрители смотрели с трибун, как советские спортсмены, превратившиеся в паясничающих кукол, развлекают их на потребу толпы. Спорт должен служить высшей цели! Цели построения коммунизма! Мы должны это помнить каждую минуту и секунду. Вы знаете, скажу честно: мне это совсем не нравится. Я понимаю, что Хмельницкая и Соколовская — великолепные спортсменки, которые известны не только у нас, но и за рубежом. Однако не надо эту известность сводить к дешёвому волюнтаризму и фиглярству. Мы и так, товарищ Шеховцов, идём постоянно у вас на поводу, раздавая направо и налево вашим фигуристкам различные блага. Но сейчас это уже выходит за рамки. Подскажите мне, какой для нашей страны будет положительный результат, если мы дадим разрешение девушкам участвовать в этих отвратительных представлениях?

— Лично я вижу здесь много положительных моментов, — осторожно ответил Шеховцов. — Во-первых, наши фигуристки станут ещё популярнее за рубежом. А это, вы же сами говорите, должно быть большим стимулом прославления нашего социалистического образа жизни. Люди хотят смотреть на них, они лучшие, значит, мы первые во всём! Мы, а не американцы! И это один момент. Второй — это валюта, как бы меркантильно это ни звучало. У нас есть возможность заработать валюту для государства, разумеется. Разве это плохо? Люда своим трудом поможет стране. Лично я считаю так.

— Плохо, что считаете, товарищ Шеховцов, — строго сказал Грамов. — А давайте посмотрим на это с другой стороны! У нас, у советских людей, нет такого понятия, как популярность! У нас все равны! Вы же знаете, единица — ноль, а коллектив — сила! Вот в чём могущество нашего государства: не в одном человеке, а в огромном множестве. Хмельницкая никогда не сравнится со всем советским обществом. А насчёт валюты тоже вопрос тонкий. Валюту можно по-разному зарабатывать, в том числе и рабами торговать, но нужна ли нам такая валюта? Это, извините, не довод. Нашему государству есть что предложить всему миру за валюту. И то, если она будет необходима.

Шеховцов понял, что разговаривать бесполезно, Грамов не разрешит Хмельницкой ездить за границу и участвовать в каких-то развлекательных мероприятиях.

— То есть вы против? — спросил Шеховцов.

— Не то что против, я категорически против! — решительно ответил Грамов. — И больше ко мне с этим вопросом не подходите, а то сильно обижусь.