П.С.И.Х.0 Том 4 (СИ), стр. 35

— Отстань, я сказал!

[ Слушаю и повинуюсь.]

Я поднялся, держась за раковину. На полу разлилась знатная лужа, и в ней плавала мыльная пена.

Опять это все убирать. Как в прошлый раз. И как в позапрошлый. Как и рассыпанную соль. И разбросанную гречу. Как опрокинутую миску каши. Да, слегка подгоревшую, но это не повод!

Я ждал.

Я терпел.

Я вообще очень хорошо умею терпеть. Девять лет со мной делали что хотели, и я сносил все, потому что ничего другого не знал. А недавно, ночью на диване у Вороновых, выяснилось, что начал я задолго до Нарцеса.

Надоело.

Брать тряпку я не стал. Вместо этого я вытерся на скорую руку, обмотал полотенце вокруг пояса и вышел в коридор.

Настало время расставить все точки над i!

Глава 16

Я босиком шагал по коридору первого этажа, уверенно впечатывая пятки в холодный линолеум. Лягушачьи шлепки, казалось, разносились по всей школе. Но кто их, кроме меня, услышит? С мокрых волос капало на спину. Полотенце на поясе держалось исключительно на честном слове. Но возвращаться за одеждой и обувью я не стал. Не до того!

Не обращал я внимания и на боль, безжалостным палачом терзавшую бедро и локоть при каждом движении. Я затолкал ее глубоко во тьму и прямой наводкой шел точно к своей цели.

Шел, а не крался!

Ведь злость моя никуда не делась. Она угнездилась внутри потным и горячим кирпичом, только что вынутым из печи. По-моему, она даже команды всему телу раздавала за меня. Я же только переставлял ноги.

Куда идти, я знал еще с того вечера, когда на флешке прежнего директора открылся поэтажный план. Тогда я прочитал одно карандашное слово, начертанное перед поворотом к спортзалу, и решил как-нибудь глянуть. Вот только руки никак не доходили.

Зато теперь все сложилось само собой. Вода. Мокрая плитка. Вентиляция. Смех, уходящий в решетку, как в трубу. И помещение за глухой стеной, в котором по замыслу человека с весьма специфическими взглядами на государственную собственность должна была расположиться одна из комнат его личного «дворца».

Я практически не сомневался в том, что там найду. И кого.

Поворот встретил меня дверью в цвет стены. Маляр при покраске не халтурил, так что даже ручку найти удалось не сразу.

Я дернул.

Заперто.

Ладонь легла на замок сама. Сознание привычно скользнуло внутрь личинки, нащупало штифты, надавило и повернуло. Раздался сухой щелчок, я потянул снова, но дверь все равно не сдвинулась ни на миллиметр.

Краска. Она проникла во все щели и зацементировала проход не хуже любого бетона.

Тогда я взялся за ручку обеими руками, нащупал место, где тяжесть двери отзывалась в плечах, и выключил ее. Дверь стала легче картонки. Я потянул. По всему периметру разом затрещало, будто кто-то наступил на пакетик с чипсами, и створка наконец поддалась, осыпая пол сухими хлопьями краски.

Я окунулся в темноту. В ней пахло мокрым бетоном и чем-то кислым. Пошарив рукой по стене, я нащупал выключатель и клацнул им. Лампочки под потолком задумались. Потом зажглась одна, за ней вторая, а третья мигнула и решила, что я не достоин ее внимания. Они висели на голых проводах, как яблоки на веревочках в детском конкурсе, и светили ровно настолько, чтобы не дать споткнуться.

Я оказался в большом помещении без единого окна. Одну стену обшили деревом и бросили на полпути, другую выложили кафелем до уровня плеча, а чуть дальше вообще серел обычный бетон с рыжими потеками. Сверху свисали пучки кабеля, в углу осели мешки цемента, давно превратившегося в камень. Посередине зияла небольшая ниша бассейна с обломками досок и пустой банкой из-под краски на дне. Из стен торчали обрезанные и заглушенные трубы.

Из одной капало.

Так я и думал. Именно это и должно было стать сауной прежнего директора. Трудовик не соврал. Четырехметровой чаши с подсветкой тут, правда, не наблюдалось. Человек с царскими замашками, судя по всему, начал с малого и закончил ничем.

Но сейчас не об этом.

— Выходи! — потребовал я у пустоты.

Голос отразился от бетона и вернулся глухим, как из бочки, эхом. Никто не вышел.

Зато послышался смех, раздавшийся одновременно отовсюду. Из-за мешков цемента, из бассейна, из труб, из темноты за незажженной лампочкой. Высокий, писклявый, заливистый. Тот самый, что неделями донимал меня из вентиляционной решетки. Я, наконец, нашел его источник.

Я выставил перед собой руку ладонью вперед, и ветер явился мгновенно, словно послушный пес на свист хозяина. Он прокатился по спине и ударил. Хлестко. Быстро. Пыль взвилась с пола и закрутилась вихрями в углах помещения, а обрывки пленки и щепки понеслись вдоль стен и дробью застучали по кафелю.

Смех не прекратился.

— Выходи, я сказал! — повторил я уже громче.

В ответ мне прямо в левый глаз прилетел плевок воды. Маленький, прицельный и, судя по температуре, из-под крана с синей меткой.

Я вытер лицо тыльной стороной ладони.

Если до этого меня еще что-то сдерживало, то теперь все тормоза окончательно сорвало.

— Ты сам напросился. — сквозь зубы процедил я в пустоту. — Пеняй на себя!

И позвал по-настоящему.

Раньше ветер приходил порывом. Коротким, как выстрел из рогатки. Теперь же я его не отпускал. Я держал его за лопатками и копил, и он собирался там слой за слоем, тугой и упругий, пока спина не превратилась в натянутый парус.

Он давил изнутри и просился наружу, но я не пускал.

Еще.

И еще.

Больше.

Сильнее.

Мощнее!

Воздух в помещении пришел в движение, закружил пыль медленной воронкой вокруг ног, потянул ее выше, к коленям, к поясу, к груди. Лампочки раскачались так, что тени от труб заметались по стенам, будто стрелки на сошедших с ума часах. Загудели сами трубы. Низко, на одной ноте. С потолка посыпалась штукатурка, а мешки с цементом в углу дрогнули и поползли, будто пытаясь убраться подальше от готовой сокрушить все вокруг стихии.

Собственным телом я ощущал каждую струю. Я знал, куда они рванут, как повернут, с какой силой врежутся в стену. Этой силы хватило бы, чтобы вынести отсюда доски, мешки и кафель вместе с цементом. А заодно, возможно, и проломить сами стены, превратив часть школы в открытую террасу.

Хорошо.

Пусть так.

Продолжая левой рукой удерживать рвавшийся в бой ураган, я замахнулся правой и… ничего не успел сделать.

Рядом со мной стена вспыхнула ворохом зеленых искр, будто кто-то чиркнул по бетону гигантской зажигалкой, и из них появился Бор. В распахнутом ватнике, в ботинках и с начавшими тут же развеваться седыми волосами. Он шагнул вперед и схватил меня за запястье поднятой руки.

Я дернулся, но рука не сдвинулась ни на миллиметр.

Я напружинил мышцы, подключил плечо, корпус, однако результат остался все тем же. Никаким. Пальцы лешего сомкнулись на запястье дубовыми колодками, и сухонький старик удерживал на месте все мои восемьдесят три килограмма ежедневного спорта. Кажется, он даже не напрягся.

— Уймись. — буркнул Бор. — Успокойся, оленью кровососку тебе в ухо. Пока дел не натворил.

— Да что ты… — начал было я, но заглянул в его светящиеся внутренней силой глаза и осекся.

Меня будто водой из ведра окатили. Холодной. Как в Нарцесе будили тех, кто отказывался просыпаться.

Ветер за лопатками дернулся и осел. Не исчез полностью, но давить перестал.

Я стоял с поднятой рукой в чужих пальцах, в одном полотенце, посреди недостроенной сауны, и до меня медленно доходило.

Все это время действовал не я.

Мной руководила злость.

Она подняла меня с мокрого пола, провела по коридору, открыла дверь, позвала ветер и замахнулась. Я же при этом лишь присутствовал. Как пассажир в автобусе.

Прежде такого со мной еще не случалось. Нет, бывало, эмоции и раньше доставляли неудобства. Давили на ребра, мешали думать, включались от вопроса «что ел?» и выключались, когда хотели. Но решений за меня они до сих пор не принимали. Сегодня приняли. И почти довели до конца.