П.С.И.Х.0 Том 4 (СИ), стр. 27

— Верится с трудом.

Влад замолчал. Пару раз пристукнул пальцем по столу. Уголки его рта медленно поползли вверх.

— Вообще-то да. — произнес он задумчиво. — Входит. Это, между прочим, очень неплохой результат. Самостоятельная оценка угрозы, выбор стратегии, реализация без внешней поддержки. Я бы даже сказал, что…

— Влад! — зашипела Лена.

— Что?

— Его же чуть не посадили!

— Не посадили же. — он развел руками. — Ладно. Ром. Слушай. Мы с Леной за тебя волнуемся. Ты же не чужой нам человек. Понимаешь? В следующий раз, если вдруг что, сразу звони. Сразу!

— Сразу. — вторила ему Лена. — Слышишь? Сразу!

— Слышу.

— И что?

— Информация принята к сведению. Ваше мнение очень важно для нас.

— Нет, ну ты посмотри, он еще и хохмит!

Пара на задней скамейке все это время сидела в обнимку под двумя пледами и молча любовалась архитектурой. Вид у них был такой, будто весь мир существует для них одних.

Так, собственно, прошла суббота.

А следом за ней пролетели и каникулы.

Всю неделю, вместе с обоими выходными, я провел у Вороновых. По будням они уезжали в институт на работу, и я оставался один в квартире на девятом этаже, где единственным занятием было смотреть из окна на Александрино. Ну или лазать по учительским форумам и мифологическим сайтам.

От рутины меня частенько спасала Алена.

В понедельник мы сходили с ней в музей, на этот раз в Этнографический. Алена надела теплое вязаное платье и три часа рассказывала мне про народы Поволжья. Крайне занимательно.

В среду мы сидели в кафе с папкой от методиста. Прошлогодние «Нарядные елки» занимали восемнадцать листов, и мы поделили их пополам. А потом обменялись половинками. Мне казалось, что так будет эффективнее, чем читать все вместе одновременно. Я ошибался.

— Викторину по географии беру на себя. — Алена ткнула пальцем в лист. — А вот это, «Веселые старты в костюмах снежинок», твое.

— Снежинки не бегают.

— Значит, придется заставить.

В пятницу мы гуляли вдоль залива. Долго, до темноты. Вода там была такая же черная, как на Фонтанке, только пахла солью. Меня к ней так и тянуло, хотя я и понимал, что плавать в плюс три не полезу. Алена держала меня за руку и щебетала о чем-то своем. Дальше поцелуев мы за всю неделю не продвинулись, и мне, как я уже говорил, это ничего не стоило.

Вечера же я неизменно проводил в компании Вороновых.

Лена учила меня готовить. Сырники я освоил со второго раза, первый ушел в мусорное ведро по рекомендации Психо, оценившего степень обугливания как «несовместимую с пищеварением». Влад показывал мне старую фантастику, и я пытался разбирать эмоции актеров под его комментарии о технологической невозможности происходящего на экране. Порой мы все втроем любовались закатом, стоя на балконе. Но недолго. Зима подкрадывалась все ближе.

В субботу я снова ездил в институт. На этот раз обошлось без шахмат. Человек в проводах, по словам Влада, перешел на уровень игры «дворовый плюс».

А в воскресенье, в последнюю ночь перед школой, Психо разблокировал воспоминание.

Я уже лежал на разложенном диване, накрывшись одеялом. Оно пахло луговыми цветами и кондиционером для белья. Сквозь прорезь в шторах проглядывали редкие звезды, а я планировал, как проведу уроки в понедельник.

Как тут в мою идиллию бесцеремонно ворвался Психо.

[ Реконсолидация фрагмента завершена. Данные обработаны. Нейронный путь восстановлен. Разблокировано воспоминание. Воспроизвожу.]

— Сейчас? Ночью?

[ Время суток в учет не принимается.]

— Кто бы сомневался.

Меня окружала кипенная белизна.

Белые стены, пол, потолок, белая мебель и белый свет без теней, из-за чего размеры и расстояния искажались.

Посередине помещения стоял стол. Высокий. Мне по грудь. Хотя, вернее, стол был обычным и лишь казался большим из-за моего малого роста.

Я был ребенком.

И для того, чтобы лучше видеть, что происходит на столе, мне приходилось время от времени вставать на цыпочки.

Чуть сбоку, наблюдая за мной, расположились двое взрослых в белых, как все вокруг, халатах. Один в перчатках, другой без. Но зато с планшетом и ручкой. Лиц я не видел.

А напротив меня, за столом, сидел человек в маске. Простой, медицинской, но натянутой до самых глаз. Его внешность я не запомнил, потому что смотрел исключительно на руки. Его руки. Он держал их над столом, а между ладонями лежал лист бумаги. Обычный, тетрадный, в клетку.

— Начинайте. — скомандовал голос сверху.

Руки человека в маске не шевельнулись. Шевельнулся лист. Сначала загнулся уголок, потом второй, затем бумага сложилась пополам, еще раз пополам, перегнулась по диагонали, и через несколько секунд на столе стояла роза. Бумажная, в клеточку, с лепестками, свернутыми в тугую спираль. Прошла пара секунд, и роза развернулась обратно, так же сама, лепесток за лепестком, пока на стол не лег тетрадный лист в своем первозданном виде.

Который снова начал складываться в розу.

Цикл пошел на второй круг.

Я помнил, что это происходило уже не первый раз. Не второй, не третий и даже не десятый. Меня приводили сюда день за днем, ставили к этому белому столу, и роза складывалась и раскладывалась, пока у меня не начинали слезиться глаза.

В прошлые визиты я ничего не видел, кроме бумаги. Сегодня велели смотреть лучше.

Я смотрел. Роза сложилась и развернулась, наверное, раз двадцать. Потом тридцать. Пятьдесят. От белого света рябило, и в какой-то момент я понял, что рябит отнюдь не от него.

Между ладонями человека в маске что-то мелькало. Над листом, на самих сгибах, вокруг пальцев. Крохотные искры. Лиловые. Размытые, как лампочки на гирлянде, если смотреть на них через мокрое стекло. Они вспыхивали, когда человек двигал пальцами, и мельтешили, то касаясь бумаги, то от нее отскакивая.

— Там искорки. — сообщил я взрослым. — Летают. Как на ниточках.

Сверху кто-то вздохнул. Ручка чирикнула по планшету.

— Хорошо. — произнес голос. — Теперь смотри на структуру. Поймешь структуру — скажешь.

Слова «структура» я не понял. Но я продолжал смотреть на искры, нити и узелки, в которые те порой завязывались, когда уголок бумаги полз к центру. И в какой-то момент я осознал, что все двигается по определенным правилам, как машины и люди на светофоре. Одно за другим. По очереди. И что если дернуть за вон ту ниточку, то роза снова разложится в лист.

— Я понял! — воскликнул я. — Я понял, как он это делает!

Ручка вновь чиркнула по планшету.

— Теперь вмешайся. — велел ее обладатель. — Нарушь. Сломай!

Человек в маске опять воздел ладони над листом. Роза начала складываться. Первый уголок, второй, сгиб пополам.

Я встал на цыпочки, перегнулся через край стола и сунул руки в самую гущу искр.

Было тепло. Я будто окунулся в душ из солнечного света. Я касался искр и нитей, и они ощущались, словно натянутая леска, и звенели, когда я их задевал. Тихо. На самой границе слуха. Я нащупал самый большой узел, сжал его и потянул.

Нить лопнула. За ней вторая. Я уже не тянул, я рвал, обеими руками, сразу по нескольку, и сеть под моими пальцами начала расползаться. Искры гасли одна за другой. Последние же лиловые точки я просто смахнул ладонью, как пыль со стола.

Полусложенная роза упала набок. Один листок торчал, а остальные так и остались мятой бумажкой в клеточку.

П.С.И.Х.0 Том 4 (СИ) - img_8

Я убрал руку и обернулся к взрослым.

Я ждал, что меня похвалят.

Ведь я наконец справился!

Вместо этого внутри что-то взорвалось. Боль хлынула отовсюду сразу — из живота, из груди, из головы, да так, что я не мог даже позвать на помощь. Ноги подогнулись. Пол оказался холодным и твердым. Я лежал на нем, выгнувшись дугой, и неспособный сделать вдох. Воздуха не было. Его вышибло из легких напрочь. Сердце колотилось так, что отдавалось в зубах, а из глаз текло в два обильных соленых ручья.