Пламя греха (ЛП), стр. 39

— Я провёл небольшое исследование, — говорит Дамиано, и я замираю на месте. О чём, чёрт возьми, он говорит?

— И это должно меня заинтересовать?

Смотрю, как он встаёт, затем медленно подходит ко мне. Сигарета перемещается в рот, руки он засовывает в карманы и продолжает очень серьёзно изучать меня.

— Ты ездила в Чикаго несколько раз за последний год. Три, если быть точным, — бормочет он, и я хмурюсь.

— Да, и что? — Я пожимаю плечами, а он подходит ближе.

— Зачем?

— Если ты знаешь, что я там была, ты знаешь причину. Зачем ты задаёшь мне эти вопросы?

Его ухмылка заставляет меня отступить на пару шагов.

— Потому что я хочу услышать это от тебя.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки.

— Там есть врач, и…

— Какой врач?

Я смотрю на него, и по коже начинает расползаться гнев. Я была там не в отпуске и даже не ради весёлых выходных. Ненавижу его за то, что он пытается сделать. Я отворачиваюсь от него, зажмуриваюсь, пытаясь сохранить спокойствие.

— Ты мудак, — бормочу я.

— Нет, Людовика, я босс, — шепчет мне на ухо, и, услышав его так близко, я вздрагиваю. Я отшатываюсь, снова глядя ему в лицо. — Я жду, — добавляет он, и я почти кричу.

— Почему, а? Какое это имеет отношение к чему-либо? Ты можешь мне объяснить? — Я начинаю заводиться, а он растягивает губы в своей обычной улыбке опытного преступника, что распаляет меня ещё больше.

— Людовика, Людовика, Людовика… От твоей напускной наивности начинает тошнить.

— Я не притворяюсь!

— Тогда скажи мне, кто доктор.

— Иди на хер, Дамиано!

Он быстро хватает меня за шею и тянет к себе.

— Какого хрена ты к нему ходила? — шипит он.

Я вцепляюсь в его запястья, чувствуя, как воздух испаряется из лёгких.

— Док… доктор Джо-Джонс, — отвечаю запинаясь. Я не в силах выговорить ни слова из-за его руки, сжимающей моё горло.

Дамиано прищуривается, а затем резко отпускает меня. Я падаю на стол, кашляя и мысленно проклиная его изо всех сил.

— Продолжай, — настаивает он.

Я трогаю шею, шмыгаю носом.

— Он психотерапевт, — шепчу я.

— Разве в Нью-Йорке нет психотерапевтов?

Я встаю и смотрю на него со всей ненавистью, которую чувствую.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — сердито шиплю я. — Ты ничего не знаешь о том, через что я прошла из-за тебя! — повышаю голос.

Он усмехается, но я взрываюсь. Упираясь на спинку стула, перевожу дыхание.

— Он лечил меня с самых ранних лет, потом его перевели в Чикаго, и когда… Когда… — Я не хочу объяснять причину своих панических атак. Не собираюсь преподносить ему свою хрупкость на блюдечке с голубой каёмочкой. Пусть думает что хочет.

— Ты разговаривала с отцом в последнее время? — спрашивает он внезапно.

У меня сжимается горло. Я поднимаю подбородок, притворяясь храброй.

— Нет, — лгу я. Вру бесстыдно.

Дамиано склоняет голову набок. Знаю, он мне не верит.

— Уверена?

— Я бы запомнила, правда? — раздражённо отвечаю я, и он тут же мрачнеет.

— Сейчас не время дерзить, Людовика, — шипит в ответ.

Дамиано подходит ближе, я отступаю.

— А даже если и так? Что плохого, если я поговорила с ним? Он мой отец, пока не доказано обратное.

Дамиано одаривает меня полуулыбкой, тянется к пепельнице и тушит сигарету — всё это медленными, слишком медленными движениями.

— Людовика… — мрачно произносит он.

Я на горьком опыте усвоила, что это затишье — лишь прелюдия к буре. Бежать, бежать, потому как, что бы я ему ни сказала, он мне не поверит. Все они такие, я знаю. Даже Дон Розарио был таким. Незаметно оглядываюсь, вижу входную дверь, думаю, дойти до неё, но что потом? Я дам Дамиано повод подумать, что совершила ошибку, дам возможность усомниться во мне со знанием дела, и поэтому остаюсь неподвижной. Я готовлюсь к худшему, когда он снова серьёзно смотрит на меня. Прищуривается, а затем, в мгновение ока, хватает меня за руку своим обычным грубым жестом, что меня раздражает.

— Ты всё знаешь, да? — Он притягивает меня к себе.

— Что ты несёшь?!

Он хватает меня обеими руками и толкает к стеклянному столу.

— Ты нелепа. Доктор, Чикаго... Скажи мне, Людовика. Какого чёрта ты здесь делаешь?!

Я пытаюсь освободиться, но безуспешно.

— Ты бредишь! Что ты выкурил, безумие, пронизанное слепой яростью?

— Я хочу знать, какого хера ты здесь делаешь! Ты шпионишь за мной? — кричит он, тряся меня, как тростинку.

Край стола давит на почки, моя спина выгнута назад.

Я цепляюсь за его руки, страх грызёт грудь.

— Ты сам сказал «да»! Я даже не хотела сюда приезжать! Отпусти меня, ты делаешь больно, твою мать! — кричу я, но его пальцы всё глубже впиваются в мою плоть, обжигая и заставляя стонать от боли...

— Кому ты рассказываешь о том, что здесь происходит, а? Отцу? Кому?! — орёт на меня он.

— Иди на х*й! — плюю ему в лицо, слёзы наворачиваются на глаза.

Вижу, как он пару раз моргает, а потом отпускает, толкая меня, словно я превратилась в мусор. Задыхаясь, я падаю на стол, ощущаю под раскрытыми ладонями холодную поверхность; кожу покалывает.

Он останавливается перед окном, смотрит наружу, как всегда элегантный и статный, за миллионы миль от меня.

— Месяц закончился, — сухо говорит он.

Я шмыгаю носом и, шатаясь, встаю.

— Хорошо, по крайней мере, могу вернуться домой, — быстро отвечаю я, мысленно посылая его к чёрту.

Я разворачиваюсь и иду по коридору, радуясь, что это вынужденное сожительство наконец-то закончилось. Вхожу в свою комнату, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней. Три вдоха достаточно, чтобы я рухнула, как кукла из папье-маше. Я сползаю на пол, слёзы ручьём текут по лицу. Слёзы страха, поражения, ностальгии. Слёзы ужаса. Меня переполняет чувство поражения. Если я вернусь в Нью-Йорк... Если я вернусь в Нью-Йорк... Зачем он так со мной поступил? Какое мне дело до его сделок?

— Будь ты проклят, — хнычу я, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Будь ты проклят! — кричу я во все лёгкие.

Я плачу, как маленькая, не только потому, что не собираюсь умирать, но и потому, что уйти отсюда — значит никогда больше его не увидеть. Какая же я глупая. Какая я дура, что думаю об этом, вместо того чтобы понять, что произошло в той проклятой гостиной. Дамиано как токсин, он проникает в тело, и ты понимаешь, что скоро умрёшь, только когда не можешь пошевелить ни единым мускулом. И я в одном шаге от гибели. Ублюдок. Я поднимаюсь на ноги, вытираю лицо руками и оглядываюсь, растерянная, не зная, что думать или делать, когда дверь с силой распахивается. Я вздрагиваю.

— Сколько раз? — спрашивает он, надвигаясь на меня, как фурия.

— Ч-что?

— Сколько раз ты разговаривала с отцом с тех пор, как ты здесь? — орёт он.

Ложь не поможет. Он всегда всё знает, я много раз видела этому доказательства.

— О-один р-раз.

Он наклоняется ко мне, хватает моё лицо одной рукой, и я сдерживаю крик.

— Когда? — шипит он.

— Совсем недавно.

Он долго и пристально смотрит на меня, впиваясь пальцами в щёки.

— Людовика, не лги мне, чёрт возьми!

— Я говорю тебе правду!

— Клянусь, если узнаю, что ты мне лжёшь, я убью тебя собственными руками.

Я сглатываю, колени подкашиваются. Я закрываю глаза, цепляясь за его руку.

— Проверь телефон, — шепчу я.

Я не вижу выражения его лица. Не хочу. Оно меня пугает. Стою неподвижно, ожидая, пока он решит, что делать, и как раз когда думаю, что моё предложение сочтут глупостью, я чувствую, как Дамиано отпускает меня. Я оказываюсь на коленях на полу, руки на ноющих щеках. По мраморному полу раздаются его решительные шаги. Дамиано хватает телефон, пытается разблокировать его, и, поняв, что я не сменила введённый им пароль, смотрит на меня.

— Мне нечего скрывать, Дамиано, и ты это знаешь.

Я не понимаю происходящего, не понимаю этого безумия, его мыслей. Никогда раньше он бы так не поступил, но правда и то, что тогда он не был одним из Четвёрки. Он был просто Дамиано, моим Дамиано.