Невеста шейха напрокат. Бывший повесил на меня долг в девять миллионов!, стр. 2
Я сидела в темноте среди коробок с приглашениями. В руке была визитка, в голове — два абзаца: «Я подал на развод» и «девять миллионов долларов».
Потом я сделала то единственное, что умела делать лучше всех в этом городе: встала, включила свет и начала составлять план. Потому что когда жизнь рушится, я не плачу. Я строю смету разрушений и смотрю, из чего можно выжить.
На визитке между строк я машинально прикинула: перелёт, гостиница, юрист в Дохе...
Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла, короткое, как плевок:
«Если тебя будут доставать арабы — это твои проблемы. Я в твои документы не вникал. Ничего личного.»
Ничего личного.
Я посмотрела на эти слова долго. Потом достала из коробки приглашение — то самое, золотое, — и сунула его в сумку. Не как сувенир. Как счёт к оплате.
Глава 2. Блокирована
Счёт заблокировали в восемь утра, как по будильнику.
СМС от банка: «Уважаемый клиент, в связи с обеспечительными мерами по иску ООО "Восток Капитал"...» Я дочитала до конца дважды. Слово «арест» в банковских письмах выглядит так же буднично, как слово «акция». Остаток: ноль целых ноль десятых. Карта, с которой я год оплачивала орхидеи из Таиланда, стала куском пластика.
— Ася, — сказала я в телефон, стоя у кофемашины, которая, разумеется, теперь не работала, потому что зёрна закончились, а заказать их было не на что. — У меня на счету ноль.
— Сколько?
— В смысле «сколько»? Ноль. Ноль, Ася. Точка, запятая, конец предложения.
— Там был твой гонорар за сезон! Три контракта! Ты же не была...
— Была. Теперь я — ответчик. Оказывается, я — ответчик, я вчера узнала. Я вообще много чего о себе вчера узнала. Оказывается, я владею долей в оффшоре на Кипре. Жаль, дивиденды не приходят.
Ася засмеялась, но смех был сквозь жалость, а такой смех хуже тишины.
— Езжай ко мне, — сказала она. — Пересидим. Мы закопаем Кирилла, потом юристы, потом...
— Потом Доха, — сказала я. — Сегодня. Двадцать три сорок.
Тишина. Потом Ася заговорила очень быстро и очень серьёзно — она это умела, переходить из подруги в режим «протокол»:
— Марго. Нет. Слышишь? Ты не поедешь. Ты человек, чьи счета арестованы по иску холдинга, размером с малую страну. Тебя вызывают в чужую страну люди, у которых юристов больше, чем у тебя друзей. Это не вызов, это доставка. Они и так всё знают, лететь тебе — это добровольно лечь на стол.
— Знают — не значит верят, — сказала я. — И потом, Асень. Я ни одной бумажки не подписывала. Мне нечего бояться. А вот если я не приеду, они решат, что мне есть чего бояться.
— Ты всегда так рассуждаешь, когда тебе страшно. Строишь из себя непробиваемую.
— Я не строю. Я такая.
— Ты в семь лет на городских лыжах переломала руку и доезжала до финиша, чтобы «не портить график».
— И что, доехала же.
Я ещё побыла у Аси час — приняла душ, надела самое приличное из неарестованного, взяла сумку и то самое золотое приглашение. Ася на прощание сунула мне в карман шоколадку.
— Это не еда, это тактика, — сказала она. — Если тебя будут допрашивать — жуй. Жующие люди кажутся наглыми, их страшно обвинять.
К полудню пришло второе чудо дня. Тётка Рима.
Надо пояснить. Тётка Рима — не моя тётка. Тётка Кирилла, три года — моя свекровь-призрак, женщина, которая ни разу не пришла к нам без оценочного суждения и ни разу не ушла, не оставив после себя ощущения, что меня взвесили и недовесили. Она звонила мне «деточка» с интонацией, с которой произносят «ну что за народ пошёл». Она задавала вопросы о моей карьере — «организация чужих праздников, конечно, милое занятие» — так, что я каждый раз чувствовала себя клоуном, у которого просят документы об образовании.
И вот она сидела напротив меня в кофейне — я пришла, потому что отказать ей значило бы дать ей тему для выступлений на год вперёд, — и говорила:
— Кирилл мне всё рассказал, деточка. — Она размешивала кофе, не глядя на меня, и ложка звякала о чашку в такт словам. — Что ты влезла в его дела. Что подписи эти — твои.
— Тётя Рима, я не подписывала...
— Он сказал, что ты жадная. — Она подняла глаза, и в них было то самое выражение, с которым она смотрела на официантов, на соседей, на весь мир: сквозь. — Что ты втерлась в его бизнес, пока он тебе доверял. Я всегда говорила ему: эта девочка с ее «свадьбами» — не наша порода. Праздничная девочка. Авантюристка.
Авантюристка. Слово упало на стол между нами, как кость в орлянку.
— Тётя Рима, — сказала я, и голос у меня был совершенно ровный, я сама собой гордилась, — вы три года учили меня молчать за столом. Полезный навык. Продолжаю им пользоваться.
Она фыркнула. Но глаза у неё на секунду стали злее — а значит, точнее.
— Верни ему документы, деточка. Подпиши, что он просит. Это твой единственный шанс выйти сухой.
— Он уже просил? — я наклонилась вперёд. — Уже? Он же подал на развод вчера.
И вот тут её лицо дрогнуло. Микросекунда. Она знала раньше. Она знала раньше, чем я, — значит, они все знали, весь этот театр трёх лет играл по сценарию, написанному не для меня.
Я отодвинула чашку. Встала.
— Передайте Кириллу, — сказала я, — что документы я не верну. Потому что я их не брала. А чтобы подписать то, что он просит, у меня нет единственной необходимейшей вещи.
— Какой?
— Глупости, тётя Рима. Глупости у меня нет совсем.
Я вышла на улицу и поняла, что руки у меня дрожат — впервые за два дня. Именно сейчас, когда самое страшное, казалось бы, осталось позади. Тело всегда догоняет с опозданием.
В сумке завибрировал телефон. Неизвестный номер, но я уже знала голос прежде, чем он произнёс имя:
— Маргарита Андреевна? Это юрист Кирилла. Кирилл Дмитриевич передал, что готов вам помочь. В сложившейся ситуации, с арестом счетов, с иском холдинга... Он предлагает встречу. У него есть план, как всё уладить. Вам нужно будет подписать всего несколько бумаг.
— Бумаг, — повторила я.
— Формальность, — сказал юрист, и слово прозвучало именно так, по-иностранному, красиво. — Чисто формальность. В вашу пользу, поверьте.
— Передайте Кириллу, что в его жизни есть одна вещь, которую я подпишу с удовольствием, — сказала я. — Расписку о получении моего счёта к оплате. Остальное пусть положит туда же, куда положил девять миллионов.
Я сбросила звонок и стояла посреди улицы, в ветре, в октябре, с заблокированными счетами, с иском на чужие девять миллионов, с билетом в Доху в кармане, и думала о том, что жизнь разбилась так аккуратно, по сегментам, — что это уже не похоже на несчастный случай.
Так ломают специально.
А вечером я собирала чемодан. Ася сидела на нём, когда он не закрывался, и гуглила «шейх Аль-Тани» вслух:
— Холдинг «Аль-Тани Групп». Инвестиции, недвижимость, логистика. Глава — Халид Аль-Тани, тридцать четыре года. Фото... — она повернула телефон ко мне. — Ого.
Я посмотрела. На экране был мужчина в тёмном костюме, снятый откуда-то сбоку, на каком-то мероприятии. Высокий, сухой, с лицом, которое не улыбалось даже на фотографии, сделанной в момент, когда вокруг все улыбались. Тёмные глаза смотрели чуть мимо объектива — так, как смотрят на очередь из просителей.
— Красивый, — сказала Ася с интонацией оценки опасности, а не внешности. — Марго. Такие красивые мужчины не разговаривают с организаторами свадеб. Такие красивые мужчины делают с организаторами свадеб вещи, о которых потом пишут в новостях.
— Мне тридцать один, Ася. Мне уже писали в новостях. Правда, локально.
— Это не смешно.
— Это ужасно смешно. — Я застегнула чемодан, наконец-то поддавшийся, и посмотрела на него. — Ася. У меня ноль денег, арестованные счета, подделанные подписи, бывший — оператор чужих схем, а свекровь-призрак объявила меня авантюристкой на весь город. Мне либо смешно, либо в окно. Выбирай.
— Ещё раз: если что — звони. В любое время. Даже если у них там час ночи.
