Тот, кто дёргает за все нити (СИ), стр. 44
— Я в деле, — тут же согласился я, — тут не город, а кладовая сокровищ, куда ни копни, везде найдёшь клад.
— Ты даже не представляешь, как прав, — хмыкнул он, — именно поэтому я сюда и приехал.
— Тогда договорились, — кивнул я, беря стопку листов со своими рисунками и протягивая их ему, — найдите лучших архитекторов Константинополя, каждому покажите эти листы, кто первый из них согласится, и будет умолять вас отдать ему этот заказ, с тем и заключите договор на строительство.
— Ты думаешь, кто-то согласился строить подобное? — удивился он, — тут же всё необычное и никто такого не строил ранее!
— С моими знаниями, — я постучал пальцем по голове, — мы построим, что нужно, нам лишь нужен человек, который захочет вписать своё имя в историю города, а это обязательно произойдёт, когда мы откроемся.
Франческо ди Лапо хмыкнул.
— Хорошо, пусть будет, по-твоему, — встал он и простился, — завтра жду тебя у себя в десять.
— Я буду, мастер, — кивнул я, провожая его до двери.
8 декабря 1465 A. D., Константинополь, Османская империя
Сегодняшнее утро выдалось особенно более мерзким, вобрав в себя все прелести Константинопольской зимы: снег, промозглый ветер и слякоть под ногами. Мы с мастером Франческо шли от пристани вверх, на пятый холм, и чем дальше уходили от берега, тем более не убранными и без ремонта становились кругом улицы.
— Далеко ещё? — буркнул я, отряхивая туфлю от очередного прилипшего к ней комка грязи.
— Сам захотел идти со мной, — ответил мне флорентиец, кутавшийся в отличие от меня в широкий плащ, — это старая греческая община, ну точнее то, что от неё осталось
Я тяжело вздохнул, поскольку это было понятно и без слов. Дома кругом стояли очень тесно, все кривые, многие подпёртые брёвнами, а кое-где вообще зияли пустыри с обгорелыми остовами.
Монастырь я увидел раньше, чем Франческо ди Лапо на него показал. Он поднимался над крышами остальных домов кирпичной громадой, купола которой, были крыты свинцом и потемнели до цвета грозовой тучи. Ограда монастыря была старая, вся в лишайнике и остатках плюща.
— Паммакаристос, — вздохнул мастер Франческо, — патриарх сидит здесь с тех пор, как у него забрали Апостолов.
Я хмыкнул, но не стал никак комментировать его слова, тем более что мы подошли к воротам, где на лавочке сидел монах и грел руки над жаровней. Мы поздоровались с ним, а он без всякого интереса поднял на нас взгляд и когда Франческо ди Лапо сказал ему пару слов по-гречески, где найти отца Никанора, тот молча показал рукой куда-то вглубь. Нам ничего не осталось, как пройти ворота и войти во двор, и затем в церковь, поскольку нас никто не остановил, хотя пара монахов видела наш приход, кроме того, что сидел у ворот.
Внутри было темно и холодно, но хотя бы пахло привычно для меня воском и ладаном. Свечей было не больше шести, явно их берегли, но зато, когда я поднял лицо вверх, то вздрогнул, когда с купола из полумрака на меня посмотрело строгое лицо.
Христос Вседержитель, окружённый пророками, выложенный мозаикой так, как уже никто неумел и воспоминания о горе Афон и работах Мануила Панселина снова нахлынули на меня, заставив тяжело вздохнуть.
— Красиво, — тихо сказал Франческо ди Лапо, — каждый раз, когда сюда прихожу, понимаю, что этот шедевр, даже некому чинить. Штукатурка сыплется, крыша течёт, у монахов денег нет даже на свечи, не то, что на мастеров.
— Почему? — удивился я.
— Потому что за всё платят они сами, — он вздохнул, — и потому продают всё, что только могут, нам сегодня, в том числе.
Пока мы переговаривались, к нам вышел человек в чёрной рясе, в наброшенном поверх неё овчинном кожухе без рукавов, и это сочетание сказало мне о делах патриархии больше, чем весь наш предыдущий разговор. Отец Никанор был стар, сухощав, с жёлтой кожей и красными от постоянного холода веками, зато пальцы выдавали род его занятий с головой, уж пятна чернил я узнавал издалека.
— Мастер Франческо, — подошёл он и обнял флорентийца за плечи, тот тоже тепло его поприветствовал, после чего монах, посмотрел на меня, — а это кто?
— Мой помощник, отче, — спокойно ответил Франческо ди Лапо, — главное его достоинство, молчит о том, что видит.
Старик усмехнулся уголком рта.
— Хороший помощник, — ответил он и затем продолжил, — идёмте, там света почти нет, а сейчас ещё и небо заволокло тучами.
Он повёл нас куда-то за церковь, вниз по стёртым каменным ступеням, и затем отпер тяжёлую дверь и в лицо мне ударило то, что я даже не знал сперва как назвать. Наверно ближе всего это был запах могилы, в которую свалили книги и свитки, на которые наложилась плесень, мышиный помёт, гниющая кожа переплётов и поверх всего, сладковатая, приторная нота тлена, от которой у меня сразу запершило в горле.
Отец Никанор зажёг фонарь, и я увидел, что это была раньше трапезная, длинная, со сводчатым потолком, и её забили книгами и свитками до половины высоты стен. Просто свалили всё в кучи без разбора. Кодексы лежали грудами, вповалку, то корешками вниз, то вниз, между всем этим торчали свитки, из некоторых куч торчали словно кости, обнажённые доски переплётов с обрывками кожи, а у дальней стены лежала самая настоящая гора свитков, присыпанная штукатуркой, обвалившейся с потолка.
У меня, любителя книг и древности, всё это выглядело настоящим ужасом, который даже не думал кончаться. С потолка капало и внизу стояла лужа, а в этой луже тоже лежали книги. Точнее уже не книги, поскольку они превратились в единый чёрно-зелёный ком, слипшийся, покрытый белым пухом плесени, как забытый в погребе хлеб.
Что-то шарахнулось у меня из-под ноги, я испугался, а старик спокойно сказал.
— Крысы, они едят тут всё, до чего дотянутся.
Я наклонился и поднял с ближайшей кучи первый попавшийся кодекс. Нижний угол был обгрызен, страницы слиплись в единый блок, а на обрезе разрослась мохнатая сизая колония плесени.
— Сколько здесь всего? — бросил я книгу обратно и поднял взгляд на мастера, который перевёл мои слова монаху.
— Кто ж считал, — отец Никанор пожал плечами и поднял фонарь выше, — сюда сносили всё, после… после того года, а потом ещё и из монастырей, которые закрыли потом. Я сначала думал, что со временем разберём, а потом стало не до того.
Франческо ди Лапо присел на корточки у ближней груды и просмотрел свитки, а затем выкинул всё и поднялся на ноги.
— Хлам, — спокойно сказал он, — по большей части всё это по-прежнему хлам, отче. Требники, псалтыри, я с трудом понимаю, как здесь что-то можно найти.
— Я и говорю, что хлам, — спокойно согласился с ним старик, — потому и отдаю на вес. Тряпичники дают полтора акче за килограмм, но им всё равно, что покупать, а мне жалко, всё-таки книги. Так что тебе отдам по той же цене, но ты хоть просмотришь, прежде чем продашь.
Я ещё раз осмотрелся с помощью нейроинтерфейса кругом, чтобы ещё раз увидеть то, чего не видели они. Книги и свитки светились ровным цветом с разным количеством духовной энергии, а это значило, что до меня сюда пока ещё никто не добрался, что автоматически значило, что мне нужно забрать отсюда всё и решить вопрос со Станцией, как всю эту духовную энергию откачать.
— Мы заберём всё, — выйдя из нейроинтерфейса, сказал я будничным тоном, обратившись на флорентийском к мастеру Франческо, который медленно повернулся ко мне, словно ослышался.
— Что ты сказал? — изумился он.
— Мы заберём всё, так что торгуйтесь, потом сходите к господину Радомиру, который вместе с Лоренцо Медичи держит склады в Галате, и арендуйте у него сухой склад под всё, а также займитесь вывозкой всего этого добра, всё равно пока будете искать архитектора, вам нечем будет заняться.
— Да? — Франческо ди Лапо иронично посмотрел на меня, — ты это так называешь?
— Пытаюсь шутить, чтобы у меня сердце не разорвалось от всего, что я вижу кругом. — тяжело вздохнул я, — мне это теперь будет по ночам сниться, поскольку я давно такого ужаса не видел.
