Тот, кто дёргает за все нити (СИ), стр. 23

* * *

3 ноября 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

Купив на рынке козий сыр, оливковое масло прямо в кувшине побольше, чтобы оставить его у старика, а также хлеб, лук, чеснок и горсть пряностей, я сложил это всё в корзинку и отправился на рыбалку, появившись у старика только около полудня, а не утром, как мы договаривались.

Он, хмурый и злой, ждал меня.

— И что тебя задержало Инико-бей? — поинтересовался он у меня.

— Ой, дядюшка Георгиос, — вздохнул я, — на рынке таких красивых славянок привезли, глаз не оторвать, вот разбогатею, куплю себе одну такую, чтобы светлые волосы были и зелёные глаза.

— И сколько такая стоит? — он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ну я не спрашивал, но вроде торговались за одну такую по семь тысяч акче, — я закатил мечтательный взгляд в небо, — и жена не нужна будет, делай с ней что хочешь.

Старик так тяжело вздохнул, что мне стало его жаль, переигрывать и правда не стоило.

— Ладно, я готов, что делать? — я спустился с небес на землю.

— Рыбу и продукты занеси в дом, — он показал рукой, — был, знаешь уже.

Я кивнул, отнёс корзинку и выложив из неё большой кувшин с маслом, поставил его на стол, затем вернулся к нему и грустно посмотрел на сеть.

— С чего начнём?

— Для начала я покажу тебе, что будем делать и для чего, — взял он в руки сетной челнок, — потом покажу, как вязать сеть.

— Скорее бы обед! — взмолился я, на что он отрезал, — уже обед! Так что поешь только вечером!

— Нет! За что! — стал ныть я, но он даже не посмотрел на меня, став показывать и рассказывать.

Делали мы перерыв только пару раз, а к ужину он разрешил мне приступить и правда, только когда солнце пошло за горизонт.

— Следующий раз, если я сказал прийти утром, ты придёшь утром, — сказал он, вытирая пот с лица, а я дул на свои ладони, якобы оттого, что натёр их, но на самом деле там давно уже были такие натёртые мозоли, что позавидовал бы и слон.

Видя это, старик покачал головой и показал на костёр.

— Готовь здесь, поедим, пока не стемнело.

Я стал готовить, для меня уже это стало настолько привычным делом, что я думал о завтрашнем дне и готовил одновременно.

— Инико! — он видимо окликнул меня второй раз, а я не слышал.

— А? Да? — в этот раз я не придуривался, а вправду задумался, в чём идти в медресе Ай-София.

— Хватит витать в облаках! Рыба сгорит!

— А? — я опустил взгляд на сковороду и перевернул рыбу, которая была нормальной ещё.

— О чём опять мечтаешь? — хмуро поинтересовался он, — о гареме? Наложницах или дорогих конях?

— К сожалению нет, дядюшка Георгиос, — поморщился я, — кстати да, я завтра не прийду, мне нужно помочь отцу в Городе, так что буду только послезавтра.

— Тогда я не буду чинить сеть и подожду тебя, — спокойно сказал он и видя, как я стал морщиться ещё сильнее, добавил, — и так будет всегда.

— Вы такой жестокий, дядюшка Георгиос! — жалобно воскликнул я, но он не повёл и бровью.

Чтобы подлизаться к нему, я четыре кусочка сыра и четыре оливки положил ему, себе оставив только по две, на что он, подняв бровь, заметил.

— Это тебе не поможет, — сказал он, но сам стал есть всё, что я ему положил.

— Сердца у вас нет, дядюшка Георгиос, — тяжело вздохнул я.

Когда мы поели, я всё помыл, убрал за собой, и он пошёл в дом, а я к лодке, вот только когда я уходил, я видел, как он, повернувшись у двери, смотрел мне вслед. Улыбка лишь на мгновение показалась на моих губах, но я сразу переключился на завтрашний день, поскольку он был важен для меня.

Глава 13

4 ноября 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

В относительно новой, опрятной и чистой одежде, взяв корзинку, запас углей и зёрен, я отправился к переправе, чтобы пройти потом к медресе Айя-София.

— Инико! — услышал я голос Ильяс усты и он с широкой улыбкой от уха, до уха, стал махать мне рукой, привлекая внимание.

Я, тоже улыбаясь, пошёл к его лодке.

— Добрый день Ильяс уста, — поклонился я ему, — как вы? Как здоровье отца?

Он неожиданно помог мне с корзинкой и тоже поклонился.

— Врач, которого привёл к нам господин Абу Яхья, такой внимательный, такой умный, — радостно стал он мне рассказывать, — мы даже не знаем, как вас отблагодарить за помощь.

— Главное, чтобы Хызыр уста поправился, — улыбнулся я лодочнику, — остальное уже не важно.

— Я поговорил с семьей, и мы решили бесплатно переправлять людей из вашего вакфа туда и обратно, через залив, Инико, — сказал он, но я покачал головой.

— Ильяс уста, достаточно того, что вы возите нас в одну сторону, мы и так здорово на этом экономим, так что не нужно, отец точно будет против, ещё и обидится. Мы же не ради выгоды помогаем вам, а чтобы ваша семья встала на ноги, а то вы один кормилец и постоянно в делах. Давайте так, как Хызыр уста вернётся к работе, так и поговорим об этом?

Ильяс уста покачал головой и вздохнул.

— Твоя правда Инико, если бы не твоя помощь с рыбой, вообще было бы тяжело. Куда кстати ты сегодня в неурочное время?

— Наставник медресе Зейрек попросил привести лекарства в медресе Ай-София, — ответил я, — у них какой-то там публичный диспут у студентов.

— Ого, ты побываешь в медресе, которому благоволит сам султан? — удивился он, — тогда успеха тебе и дай вашему вакфу Аллах больше возможностей.

— Спасибо Ильяс уста, — поклонился я ему, вылезая из лодки, когда она ткнулась в пристань, — до вечера.

— До вечера, Инико, — кивнул он и помахал мне рукой.

Ильяс уста высадил меня поближе к медресе, в старом Городе, и я привычно двинулся вверх, к первому холму, где вырастала громада комплекса и главное огромный купол, который было видно с любой точки Константинополя. Полтора десятка лет назад, взяв Город, султан в тот же день обратил величайший храм христиан в мечеть, и следы этой перемены я видел повсюду, как это было и с монастырём Пантократора, который тоже превратили в мусульманскую святыню.

В саму мечеть мне было не нужно, да меня бы туда и не пустили, так что заметив, как правоверные шли туда на молитву, сбрасывая обувь у порога, я пошёл искать медресе.

Оно располагалось тут же, поблизости, в пристройках и по количеству молодых людей с книгами и свитками в руках, я прошёл ко входу, где меня уже ждал Молла Зейрек, и по его лицу, более сосредоточенному, чем обычно, я понял, что этот день для него не рядовой. Он поздоровался и коротко кивнул мне, проведя внутрь, через двор, где под навесами и вдоль стен уже толпилось много народа, и людей было столько, что я невольно замедлил шаг, оглядываясь.

Публичные диспуты, как я выяснил, здесь любили и почитали за настоящее событие, так что состязание в учёности между школами было делом привычным, но тем не менее это всегда привлекало внимание всего учёного мира Константинополя, поскольку только так, на виду у всех можно было отстоять своё знание, учёного или человека, который только хочет стать учёным.

Внутри самого помещения, где должен был проходить диспут, пахло пылью, нагретым камнем и чернилами, а вдоль стен на низких полках и в нишах лежали и стояли книги, рядом с которыми сидели, поджав ноги, ученики помладше, что-то дозубривая себе что-то под нос и раскачиваясь, а трое, наверно те, кому предстояло защищать честь этого медресе, держались особняком, в стороне, и вид у них был как у людей, которые не спали ночь. Один без конца перебирал чётки, второй что-то беззвучно проговаривал, шевеля губами и уставившись в одну точку, третий же, самый спокойный на вид, то и дело поправлял складки своей одежды.

Мы с наставником подошли к группе, которая представляла наше медресе, и я со всеми поздоровался, те кто просто был зрителем поздоровались со мной тоже, а вот три человека, которые должны были участвовать в диспуте, даже не посмотрели в мою сторону, и я их понимал.