Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 57
Лыков стоял ни жив ни мёртв, побелев обратно, но руку с эфеса не убрал — только шагнул на полкорпуса вперёд, неловко заслоняя собой Волконского. Клим отметил это движение краем глаза: трусоват барчук, а породу помнит.
Сам же Демьян смотрел на Клима без малейшего испуга. Он вообще не смотрел ни на шкворень, ни на братьев у дверей — он разглядывал Клима с тем ленивым, оценивающим прищуром, с каким старый кабацкий костолом смотрит на молодого, который правильно взял хватку.
Потом Волконский вздохнул, обошёл застывшего Лыкова и преспокойно шагнул к ближней липовой кадке.
Ерёма у ворот дёрнулся было, на потолке скрипнула доска под Филатом, но Клим качнул шкворнем: стоять.
Демьян опустил два пальца в золотистую гладь, поднял, посмотрел каплю на просвет против косого луча, понюхал и слизнул с подушечки. Подержал на языке, прикрыв глаза, как дегустатор над столетним южным вином.
— Без прожарки, — сказал он задумчиво. — Паром грел, перед тем как под клин пустить?
Клим моргнул, сбитый с толку. Железный шкворень в его руке чуть качнулся.
— Паром, — ответил он машинально. — На жаровнях оно горит, от него и чад, и горечь.
— Горит, — повторил Волконский с искренним уважением и вытер пальцы о полу своей куртки. — Слыхал, Игнат Афанасьевич? Мы с тобой ехали ловить ярмарочного вора, а нашли единственного человека к северу от столицы, который умеет давить масло так, что в нём не стыдно утопить мою ряпушку.
Он неспешно повернулся к Климу, засунул большие пальцы за пояс возле узких ножен и встретился с ним взглядом, игнорируя и взведённый самострел под потолком, и кузнечные молоты у запертых ворот.
— Холодный жим, без гари. Моё почтение, коллега, — лениво произнёс Демьян. — А приехал я затем, чтобы объяснить тебе, крашеному идиоту, почему к завтрашнему вечеру нас с тобой будут вешать на одной перекладине — если мы прямо сейчас не сядем в твоей конторе и не придумаем, как продать твою рыжую башку подороже.
Глава 25
Волконский
В давильне стояла такая тишина, что было слышно, как на потолочной балке под неведомым стрелком тоненько поёт сухое дерево, а в кадку с редким звоном падают последние капли масла.
Самозванец не шевелился. Железный шкворень в его кулаке смотрел в земляной пол, но плечо было напряжено — стоило качнуться не в ту сторону, и этот приземистый бычок с крашеной башкой пошёл бы на таран не раздумывая. Демьян знал эту породу. Таких бьют обухом по темени, а они встают и зубами ищут твоё колено.
— Про завтрашний вечер можешь меня не пугать, столичный, — произнёс рыжий, не опуская взгляда. — То, что Коршун послал одноглазого Лютого с двадцатью топорами жечь мою маслобойню, мне староста ещё с утра доложил. Только ты меня в одну петлю с собой не вяжи. Со своими гостями я сам разберусь, а ты мне лучше скажи, какого рожна ты сюда прискакал.
Игнат Лыков у запертых ворот не выдержал — шагнул вперёд, всё ещё стискивая рукоять отцовской сабли:
— Сам ты разберёшься, вор крашеный⁈ — голос у молодого боярина звенел от злости и недавнего страха. — Лютый сегодня на рассвете у меня на озёрах был! Два десятка конных с топорами! Лодки все до единой на глазах у мужиков порубили, ледник запалили, еле угол отстояли! А завтра к вечеру, сказал, сюда придут — тебя прилюдно шкурить, чтоб никто в уезде не смел со столичными знаться!
Рыжий перевёл тяжёлый взгляд на Лыкова, потом снова на Демьяна.
— Вот потому мы с тобой и на одной перекладине, коллега, — спокойно подтвердил Волконский. — Мне Лютый заочно пообещал омут на шею вместе с моими бочками, если я с этого берега не уберусь. А если завтра вечером двадцать топоров Коршуна вздёрнут на этих воротах человека, который звался боярином Вевериным, и Синдикат утрётся — со мной в этом краю ни один мужик разговаривать не станет. Рыба сгниёт, дело встанет, а настоящий Александр Владимирович спросит за это с нас обоих.
Самозванец мрачно пожевал губами. Внутри у него явно шла тяжёлая борьба между привычкой огрызаться и трезвым расчётом.
— С топорниками за крепким тыном я бы ещё поспорил, — процедил он наконец. — Хуже другое. Коршун, видать, решил не ждать завтрашнего вечера и обложил мельницу со всех сторон. Час назад мои кузнецы за болотной гатью на его лазутчика напоролись.
Игнат Лыков удивлённо моргнул:
— На какого ещё лазутчика? Гордей Силыч сроду лазутчиков по болотам не держал! У него вся расправа на виду: прискакали днём, пошумели, порубили, страху нагнали — и в кабак! Зачем ему от мужиков в кустах прятаться, когда ему вся округа и так кланяется?
— Затем, чтобы ворота заранее пристрелять, — отрезал рыжий и кивнул на старшего из двухметровых немых близнецов у дверей, чьё левое предплечье было перетянуто свежей, набрякшей красным тряпицей. — Братья в казённый березняк за гать ходили, дерево под клинья рубить. Наткнулись в ельнике на соглядатая — лежал во мху под выворотнем, на двор мой смотрел. Хотели взять живьём, а он молча полоснул ножом снизу, вывернулся из плаща и ушёл по кочкам в трясину. У сухой гривы за топью кузнецы следы коней видели.
Он полез свободной рукой за пазуху и бросил на деревянную крышку пустой кадки клок тёмного дорожного сукна и короткую, толстую стрелу с гранёным наконечником.
— Вот, в кустах у лёжки выронил. Нанял твой Коршун стрелков на стороне, боярин. Чтоб наверняка меня прихлопнуть.
Лыков подошёл на шаг, вытянул шею, разглядывая железо на бочке, и неуверенно покачал головой:
— Да откуда у Коршуна такие стрелки? У него вся ватага — беглые да мясники уездные с рогатинами и кистенями. Гордей Силыч за лишний алтын удавится, стал бы он наёмным людям серебро платить, когда у него двадцать своих лбов на кормлении сидят!
Демьян молча протянул руку, взял с крышки арбалетный болт и повертел его перед глазами против косого закатного луча.
Трёхгранная бронебойная головка воронёной стали, точёное древко старого ясеня, вощёное оперение. В прошлой, столичной жизни Демьяну доводилось видеть такие игрушки у серьёзных людей, которые решали земельные споры между большими родами в тёмных переулках.
— Мальчик прав, — сказал Волконский негромко, и из его голоса исчезла всякая леность. — Коршун тут ни при чём. У твоего уездного стервятника пупок развяжется таких людей нанимать. Это привозная снасть, штучная. Люди, которые ходят с такими болтами, стоят по полсотни серебром за голову и за кадки с льняным маслом в болоте не лежат.
Самозванец нахмурился, переводя настороженный взгляд с болта на лицо столичного гостя:
— Если не Коршун — то кто? У меня на мельнице, кроме масла да пеньки, брать нечего. Кому я ещё в этой глуши сдался?
Демьян не ответил сразу. Он поднял с кадки оторванный клок плаща, пощупал пальцами плотное нездешнее сукно, посмотрел на мелкую косую строчку по краю — и в памяти у него сама собой всплыла вчерашняя картина. Душное кружало на развилке, запах мокрой овчины, кружка пойла со вкусом попоны. И тёмный стол в углу.
— А ты вспомни, каким именем ты на каждом перекрёстке подписываешься, — медленно произнёс Демьян. — Вчера вечером я сидел в кружале на развилке, за полдня пути отсюда. Мужики за соседним столом весь вечер во все глотки орали про то, что в Сухой Воложе объявился сам боярин Александр Веверин. Нахваливали твои доски с цифрами, рассказывали, как твои немые спустили с лестницы людей Коршуна, и поминали, как недавно под Одоевским на Веверина приходило целое войско наёмной стали.
Рыжий замер.
— Слыхал я эту байку, — сказал он. — В кабаках болтали, что он их всех там в землю и положил.
— Тех, может, и положил, — Демьян бросил лоскут обратно на кадку. — Только вчера в том самом кружале, в тёмном углу, сидели трое проезжих в точно таких же плащах, как этот клок. Рожи битые, военные, за весь вечер ни глотка не сделали. Выговор у всех троих был южный, мягкий, а до южных рубежей отсюда три недели скакать. И каждый раз, когда за соседним столом гремело имя «Веверин», все три рожи делали стойку, как гончие псы на зайца.
