Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 54
Завтра к вечеру двадцать топоров Коршуна поедут в Сухую Воложу и прилюдно снимут шкуру с крашеного прохиндея. И вся округа — все эти кабаки, пристани, ярмарки, все эти мужики, что шёпотом пересказывают сказку про доску на стене и твёрдую цену, — вся округа увидит как человека, назвавшегося Вевериным, ободрали на площади, а Синдикат утёрся. После такого здесь можно не ставить ни пресервов, ни гарума, ни сетей. После такого можно только развернуть подводы и ехать в столицу, на Рыбные ряды, на знакомую бочку — досиживать жизнь с видом на чужой привоз.
— Нет, — сказал Демьян Волконский бочке. Бочка была воображаемая, но он узнал её в лицо.
— Что? — не понял Лыков.
— Говорю: собирайся, боярин. — Демьян застегнул на рубахе третью пуговицу — верный знак, по которому всякий, кто знал его ближе, понял бы, что дело поворачивается серьёзное. — Бери своих троих, у кого рогатины поострее. Подводы и бочки — под замок, тройка моя присмотрит. А мы с тобой прокатимся до Сухой Воложи, покуда светло.
— З-зачем?
— Хочу посмотреть на человека, который выдаёт себя за моего хозяина. — Демьян поймал повод, поднялся в седло и усмехнулся сверху вниз, криво. — Говорят, он рыжий. Всю жизнь мечтал узнать, как я выгляжу в рыжем цвете.
Глава 24
Больше всего на свете Клим Воронец ненавидел утро вторника и утро пятницы.
По этим дням он красился.
Баня на отшибе была заперта изнутри на брус. В предбаннике чадила лучина, над лоханью стоял пар, и несло от этого пара так, что слезились глаза. Клим сидел, нагнув голову над лоханью, и втирал горячую рыжую жижу в корни волос. Кожу жгло. Она зудела, горела и чесалась, как будто по черепу пустили пастись муравьёв, и терпеть это полагалось молча, потому что голос у «боярина Веверина» должен быть спокойный даже в бане.
— У левого уха пробивается, — доложил Филат с чурбака. Дьячок сидел скрючившись, светил лучиной и страдал привычным утренним страданием. — Русое лезет, говорю. Масть твоя природная наружу просится. И крушины, к слову, на два раза осталось, а новую парить — три дня.
— Значит, купи.
— Купи… — Филат пожевал губами. — Боярин масть себе покупает. Дожили. Великие, прости господи, дела.
Клим не ответил. Он окунул голову, смыл лишнее, отжал волосы и глянул в надраенное медное блюдо, заменявшее тут зеркало. Из блюда на него посмотрел коренастый мужик двадцати пяти лет. С мощными плечами, упрямой челюстью, и прищуром человека, привыкшего считать чужие деньги. И надо всем этим — наглая рыжая шевелюра, яркая, как пожар на мельнице.
Чужая масть. Чужое имя. Своё у него было только дело — и ради дела он терпел муравьёв.
Кафтан висел на гвозде у двери, и Клим одевался медленно, со значением, как одевался теперь каждое утро, словно не сукно натягивал, а шкуру. Чёрное сукно, ворот стойкой, пуговицы чернёного серебра — копия снята по памяти, а память у Клима была цепкая, без дыр.
Он тот кафтан видел один раз. Хватило.
…Покойный боярин Воронцов сына от дворовой девки к себе приблизил рано — не по любви, а ради выгоды. У мальчишки оказалась умная голова. С двенадцати лет Клим вёл отцовские книги, с пятнадцати — мельницы, закупы, весь уездный оборот. Он знал хозяйство до последнего гроша, до последней прохудившейся клёпки. Законные братья в это время пили, охотились и проигрывали отцовское в зернь, и отец, щурясь, говорил Климу: терпи, Воронец, умному терпеть выгодно… А год назад старик помер. Братья выставили Клима за ворота на третий день после похорон, в чём был. Ты никто, сказали. Приблуда дворовая. Скажи спасибо, что живой, и спасибо скажи — за воротами.
С собой у него были чертежи маслобойного пресса, расчёты артельных долей на три листа и четыре медяка. Он пошёл с этим добром в Вольный Град, по купеческим конторам, по лабазам. В бумаги его не заглянул ни один человек. Купцы смотрели мимо бумаг — на него самого, и глаза их спрашивали одно: чей? какого рода? кто поручится? А услышав ответ, теряли к нему всякий интерес. Умные расчёты без имени на Севере стоили дешевле лузги. К зиме Клим это выучил наизусть, голодом выучил — а голод учитель прилежный.
Перелом случился на Арене.
Он попал туда случайно, в дешёвый ряд, под самое небо — на Великий турнир ломился весь город, и Клим пошёл со всеми, чтобы погреться в толпе. А дальше он стоял, стиснутый потными спинами, и смотрел, как внизу, на залитом светом помосте, бывший трактирщик из трущоб ставит на уши весь Север. Рыжий человек в чёрном кафтане двигался между столами спокойно, как хозяин, — а вокруг него кипело, потому что его пацаны, уличная рвань, один другого моложе, разносили в пух лучших мастеров державы. Клим запомнил всё. Запомнил четырнадцатилетнего волчонка, который на рыбном этапе свёл вничью с высоченным хлыщом из бояр — хлыщ стоял у третьего стола от края, пластал рыбу так, что трибуны стонали, и всё равно не взял верх над пацаном. Запомнил, как ревела Арена. Запомнил, как сам Великий Князь при всём народе отдал рыжему Слободку.
А главное — Клим запомнил своё собственное холодное озарение, пришедшее посреди этого рёва. Вот стоит человек без рода. Трактирщик, вчерашняя голь, то же самое «никто», что и ты. Отчего же ему — Арена, Слободка и Князь, а тебе — четыре медяка и дверь? Клим смотрел вниз, на чёрный кафтан, и считал, как привык считать всё на свете. И понял простую вещь: Северу плевать на ум и руки сами по себе. Север верит Имени. Вывеске верит. У рыжего внизу имя уже было — гремящее, отлитое, страшное. Оно работало на него постоянно.
А имя, холодно подумал тогда Клим, это такой же инструмент, как пресс или безмен. Инструмент можно купить. Можно выковать. А можно взять взаймы без спросу — если точно знать, что хозяин далеко и скоро не хватится.
Рыжий ехал в столицу — делить державу, это было ясно всякому, ведь сам Великий князь объявил. В дальний озёрный угол такой человек не доберётся быстро, а то и вообще никогда не доберётся.
Остальное было делом техники. Заработанные на подённой работе гроши ушли на чёрное сукно — шила знакомая вдова, по рисунку, и ворот-стойку переделывала трижды, пока не лёг как надо. В порту подобрался Филат. Был он беглый монастырский дьячок с трясущимися руками, которые чудесным образом переставали трястись, стоило дать им деревянную плашку и резец, — печати Филат резал такие, что хоть в Приказ неси на образец. Там же, в порту, нашлись братья Жердевы, Фома и Ерёма. Двухметровые немые близнецы-кузнецы, выгнанные из цеха за сломанную челюсть старосты. Клим единственный на всём причале говорил с ними не как с убогими, а как с мастерами, и братья пошли за ним.
Крушина с шелухой довершили дело. Вот так в один из дней, в Сухую Воложу, в нищую волость у трёх деревень, которой брезговали даже уездные перекупщики, утром въехал на подводе рыжий человек в чёрном кафтане со стойкой.
И волость упала ему в руки, как перезрелая груша — от одного имени, которое он даже выговаривал вполголоса…
— Ворот поправь, — сварливо сказал Филат, задувая лучину. Снаружи уже серело, двор скоро должен был проснуться. — Боярин. Пуговицу верхнюю.
Клим застегнул пуговицу, расправил плечи, и из бани на утренний двор вышел совсем другой человек. Спина прямая, шаг хозяйский, взгляд тяжёлый, рыжая голова горит в рассветном сумраке, как сигнальный огонь.
Муравьи под волосами ещё дожёвывали своё. «Боярин Александр Веверин» шёл через двор и не чесался.
Двор старой водяной мельницы просыпался раньше своего хозяина. Когда Клим вышел из бани, у ворот уже стояли первые подводы с семенем, а от деревни тянулись люди — по одному, по двое, на ходу дожёвывая хлеб. Месяц назад эти же люди выходили из изб к полудню, потому что выходить им было незачем. Теперь они шли до света. Твёрдая цена поднимала человека с печи лучше всякого петуха.
Клим прошёл двор насквозь. У амбарной стены висела большая угольная доска, и возле неё, как всегда по утрам, толпились мужики. Каждый искал своё имя. Читать умели трое на всю волость, но цифры выучили все за первую же неделю, и теперь всякий сам водил пальцем по доске, находил свою строку и шевелил губами, пересчитывая заработанное. Отходили от доски распрямившись. За этим Клим любил наблюдать больше всего на свете. Доску он повесил по столичным слухам, не зная толком, как оно заведено у настоящего, а вышло, похоже, в самую точку.
