Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 51

— Ты когда всё это обдумать успел? — крикнул Макар сквозь грохот.

— Год думал! — Игорь хлестнул вожжами. — Каждую ночь! Только воды не было!

К полудню из-за ельника встали родные башни. Воротный дед увидел телегу издали — и, видно, что-то такое было в том, как она шла, потому что ворота начали отворять до всякого окрика, а по двору уже бежали, стягиваясь к въезду бабы с огородов, кузнец с молотом в руке, малые горохом отовсюду.

Игорь осадил коней посреди двора. Встал на телеге в полный рост — без палки, держась за передок, — и поднял над головой грамоту. Вислая печать мотнулась на шнуре, поймала солнце.

— Вода наша! — Голос его прокатился по двору, отразился от стен. — От Кривой косы до Гнилого плёса — наша под лов! Княжье слово и вот печать!

Двор замер весь, а потом бабий голос где-то у поварни охнул, высоко, с надрывом, и двор взорвался. Кричали все сразу. Малые, ничего толком не поняв, орали громче всех.

— Тихо! — Игорь рубанул рукой, и двор послушался с полузвука. — Орать ночью будете! Рыба идёт сейчас! Мужики — невода с поветей, живо! Прелые — в сторону, чиненые — к воде! Бабы — ножи, корыта на мостки! Демидка, Сёмка — долблёнки смолить поздно, так вычерпывайте! Остальные — за мной, на косу! — Он обернулся к Макару, и глаза у него горели. — Ну, повар? Чего лежишь? Командуй своё!

— Моё — вечером, — ухмыльнулся Макар, слезая. — Вот притащите вы мне рыбу, тогда и моё.

Двор пришёл в движение. С поветей летели невода, разворачиваясь в пыльных облаках. Трое давешних мужиков бежали к реке первыми, и один на бегу крестился, не попадая рукой в плечо. Скрипели ворота, гремели корыта, ржал растревоженный конь.

И посреди всего этого грохота Макар один увидел то, что увидел.

На жилой половине, в тёмном верхнем окне, была приоткрыта ставня. На палец, не больше. Из щели не было видно ни лица, ни седой бороды — только сама щель, которой вчера не было, да слабый отблеск глаз в глубине.

Игорь тоже увидел. Он стоял у телеги с грамотой в опущенной руке и смотрел на ту ставню секунды три, целую вечность по нынешним временам. Потом повернулся и пошёл к реке, к мосткам, к орущему от счастья двору.

Ставню он оставил за спиной. Но грамоту, заметил Макар, нёс теперь так, чтобы из верхнего окна была видна печать.

* * *

На Кривой косе их уже ждали. У старой вешки, где кончалась соколовская межа, стоял мужичок в справном кафтане — сухонький, с книжицей на ремне через плечо, с таким лицом, будто у него с утра ныли все зубы. Тиун Авдей оказался точно таким, каким его обещал Степан.

Грамоту он читал долго. Он читал её всю, от первой строки до последней, шевеля губами, дважды возвращаясь к середине. Печать оглядел со всех сторон, понюхал зачем-то, попробовал шнур на потяг — Игорь, помня науку, держал грамоту из своих рук и не выпускал.

— От Кривой косы, значит, до Гнилого плёса, — изрёк Авдей с глубокой скорбью, будто зачитывал приговор себе самому. — Под лов. Роду Морозовых… Ну, раз князь решил — лови, род. Только у меня всё в книгу пойдёт, так и знайте. Всякий невод — в книгу. Я тут для порядку поставлен, а порядок…

— Пиши, — сказал Игорь. — Чем больше напишешь, тем нам лучше. Нам, дядя, твоя книга дороже твоей ласки.

Авдей поглядел на него снизу вверх, поморгал — такого ответа у него, видно, не водилось в запасе — и отошёл на бугорок, где и уселся со своей книжицей, как ворон на меже.

А на косе уже разворачивался невод.

Первыми к воде встали мужики, которых Макар в первый день видел на берегу с прутиками. Старшего звали Истомой, это Макар уже выучил. Истома взял крыло невода, зашёл по колено, по пояс — и остановился. Руки у него дрожали. Он стоял в своей реке, по своей воде, с неводом в руках, и не мог сделать шага, будто год запрета оброс вокруг него невидимым тыном.

— Чего встал⁈ — рявкнул с берега Игорь. — Рыба ждать будет⁈

— Года ждала, — хрипло сказал Истома. — Подождёт, чай, ещё чуток… — и пошёл, и повёл крыло, и вода пошла вокруг него кругами.

Заводили с долблёнки, широкой дугой, под самый свал глубины. Макар смотрел с мостков и видел, как поплавки на верхней подборе начали вздрагивать раньше, чем невод стянули в полукруг — рыба сама толкалась в дель, её было столько, что она не умещалась в собственной реке. А когда потянули…

— Хо-ду! Хо-ду, родимые, не пускай понизу!..

Невод шёл из воды, как живой. Он горбился, вскипал, рвался из рук. Мотня выперла из реки серебряным, бьющимся, слепящим горбом, и мужики, облепившие канаты, поехали сапогами по мокрому песку. Подбежали бабы, подбежали дружинные Жука, подбежал, придерживая книжицу, сам тиун Авдей — упёрся, покраснел, забыв про всю свою скорбь. Выволокли разом, навалясь миром, и на отмели ахнуло, заплескало, засверкало.

Рыбы было — страшно сказать. Язь лежал к язю, подлещик слоями. В гуще ворочались щуки, зубастые, как морозовский норов. Поверх всего прыгала и сыпалась белая мелочь. Малые завизжали и кинулись в это серебро руками, по локоть, бабы заголосили со смеху, а Истома стоял над мотнёй по колено в воде и смотрел, не шевелясь.

— Ну⁈ — крикнул ему с берега Игорь. — Дождалась рыба⁈

— Дождалась, — сказал Истома. Повернулся, и стало видно, что по лицу у него, по бороде, текут слёзы, которых он не замечает. — Вот же она, господи… Вот же она вся…

Второй заброс дал столько же. Третий — больше.

И вот тут настал макаров час. Потому что наловить — полдела, это он знал от деда твёрже всех заповедей: рыба прощает плохую снасть, но не прощает плохих рук после. Он взлетел на перевёрнутое корыто посреди мостков, сунул два пальца в рот и свистнул по-портовому — так, что на косе присели.

— Слушай сюда! Рыба пошла — теперь она моя, и порядок мой! — Он замахал руками, расставляя людей. — Крупную — сюда, на левые мостки! Бабы с ножами — по четверо в ряд: пластать, потрошить, жабры вон! Присолка — вон в тех корытах, соль у Нефёда под счёт, Нефёд — ты записываешь каждую горсть, это соль боровичская, я её роду в долг даю, под лов! Среднюю — на правые! Вялить будем: шест, рогожа, от мух высоко! Деды — на жерди, навесы вязать! А мелочь, — он обвёл глазами малых, облепленных чешуёй с головы до пят, — мелочь вся на берег, к большому костру! Мелочь нынче — наша! Мелочь мы, братцы, съедим!

Коса взревела и завертелась она, с удивлением отметил Макар, складно — двор, год просидевший без дела, изголодался по работе не меньше, чем по хлебу. Женщины встали к ножам рядами, чешуя полетела метелью. Деды вязали навесы, переругиваясь со смаком, с удовольствием, как ругаются только при любимом деле. Малые носились с корзинами, и даже Авдей на своём бугре строчил в книжицу с таким азартом, будто писал не счёт, а песню.

Игорь был везде. Он шёл вдоль мостков и за ним по косе тянулся порядок, как борозда за плугом. Тут велел перестелить доску, там переставил женщин ближе к воде, тут приструнил, там похвалил, одному кивнул — и человек рос на глазах от этого кивка. Двор слушался его с полуслова, с полувзгляда, и Макар, глядя на это, думал: вот оно, значит, как бывает. Год человек был обрубком при проигравшем роде. А сегодня с утра — наследник. Воду им вернули, да. Но воеводу этому берегу вернули тоже.

К закату мостки прогибались. Корыта с присолкой стояли полные, под навесами серебрились первые ряды вялки, а у большого костра высилась весёлая, рыжая в закатном свете, гора мелочи.

Макар оглядел её, засучил рукава и объявил на всю косу то, ради чего, по совести говоря, стоял весь этот день:

— Ну, морозовские! Тащи котлы. Теперь совсем моё.

* * *

К темноте весь берег был в кострах.

Их никто не считал, они зажигались сами, один от другого, как смех в большой артели. У каждого костра сидели свои, а над самым большим, посередине, царил Макар с котлом.

Уху он ставил тройную, по дедовой науке, и наука эта собрала вокруг котла молчаливый круг зрителей. Сперва в кипяток ушёл холщовый мешок с мелочью — со всей той весёлой плотвичьей сыпью, которую малые перетаскали с мостков. Мелочь разварилась в белую муть, отдала всё, что имела, и отправилась мешком вон, под общий вздох: добро ведь, зачем выкинул? Макар только палец поднял: терпи, народ. Во второй заклад пошёл подлещик — плотными рядами, с луковицами, с корешками, какие нашлись у ключницы. А уже в самую последнюю очередь, в золотой, играющий навар, легли куски щуки и язя — царские куски, каждый с ладонь.