Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 49
На Макара — с любопытством. На Игоря — настороженно.
Шум просел, как тесто от сквозняка, но у печей стоял Степан Игнатьевич, зашедший будто бы по хозяйству, и под его спокойным глазом никто не пикнул. Гостям нашлось место с краю, миски легли полные, с горкой. Игорь сел, поблагодарил в пустоту и стал есть — прямой, молчаливый, чужой за этим столом, как ворон среди кур.
Зато Макара утащило в самую гущу.
— Двигайся, двигайся, народ, турнирному место! — Главный повар, широченный, с ручищами в старых ожогах, сгрёб его за плечо и усадил рядом с собой. — Федотом меня звать. А тебя знаю, чего там. Вся кухня тебя знает. Ну-ка, сказывай: правда, что ты Волконскому рыбой так задвинул, что тот судьям на поклон не вышел?
— Вышел, — честно сказал Макар. — Шатался, но вышел.
Кухня грохнула. Дальше пошло, как идёт у поварского племени везде, от столицы до последнего постоялого двора: кто у кого чему учился, да на чём стоит правильный бульон, да покажи нож. Макар показывал нож, рассказывал про турнир, про войну с Белозёровым. Его слушали, раскрыв рты, подливали, подкладывали.
А потом молодой поварёнок, захлебнувшись гордостью, выпалил то, с чего всё повернулось:
— А мастер твой — он же наш! Здешний! Вот, вот у той печи его место было! — Палец ткнул в дальний угол, где у старой печи стояла вытертая лавка. — Он там работал и спал иногда, когда его привезли! Мы ту лавку не трогаем, бережём!
Макар посмотрел на лавку. Лавка как лавка, тёмная от времени, у самого печного бока — зимой тепло, летом духота. На таких спят те, кому больше негде.
— Как это — привезли? — спросил рядом игорев голос.
— Известно как, — охотно повернулся Федот. — Как кухонных рабов возят. Я его, мил человек, помню, каким он сюда попал: кожа да кости, глазищи одни. В обносках, зимой. Старый повар наш, Прохор, — чтоб ему на том свете недосол был, — его смертным боем гонял, куском попрекал, в подпол сажал. Мы думали, не доживёт заморыш. — Федот усмехнулся в усы, с теплом, по-стариковски. — А заморыш, вишь, чего. Сперва нас всех готовить переучил. Потом княжича на ноги поднял. А потом… — он повёл ручищей вокруг, на сытую гудящую поварню, на обозный двор за окнами, — потом вот это всё.
— Рабом, — сказал Игорь.
— Рабом, — подтвердил Федот без всякого смущения. — С того и начинал. А ты думал, его нам с неба в золотой люльке спустили?
Игорь ничего не ответил. Он сидел и смотрел через всю поварню на тёмную лавку у печи, и Макар, глянув на него сбоку, увидел, как у наследника рода хмурится лицо. Год этот человек жил с мыслью, что род его сломал демон. Колдун, посланный за грехи, нечистая сила с чеканом. А нечистую силу, выходит, привезли сюда зимой в обносках, били смертным боем и сажали в подпол. И она не сгинула, не озлобилась на весь белый свет — она выучилась, встала и перестроила всё, до чего дотянулась.
На реку не обижаются, вспомнил Макар свои же давешние мысли. Но одно дело — река. А тут Игорь впервые разглядел, из какого ручья она началась.
— Добрый у вас мастер вышел, — сказал Игорь Федоту. — Из того угла — да в такую силу… — Он помолчал и добавил совсем тихо, уже никому: — А я с ним на кругу сходился. Думал — кашевар.
Федот поглядел на его палку, на ногу, вытянутую вбок под столом. Старик, видать, был не дурнее своего князя. Он сложил всё и понял, но сказал только одно:
— Доедай, мил человек. Остынет.
Степан Игнатьевич возник у их края стола неслышно, как сквозняк. В руках он держал кружку, из которой не пил, и смотрел поверх застолья добрыми, совсем не страшными глазами.
— Хорошо сидите, гости. Всё ли по нраву?
— Благодарствуем, — отозвался Макар. — Кухня у вас — поискать.
— Кухня добрая, — согласился Степан. Отпил, наконец, из кружки. — Солонина, сказывают, у тебя в дороге тронулась. У Морозовых-то. Не уберёг.
— Тронулась, — сказал Макар, глядя ему прямо в глаза. — Бывает.
— Бывает, — покивал старик. — А главное — как вовремя. — Он повернулся к Игорю, всё с той же добротой: — А ты, стало быть, дровишки к чужому котлу таскал. Наследник рода-то.
— Прогорало, — сказал Игорь.
— Прогорало, — согласился Степан с большим удовольствием, будто получил давно ожидаемый ответ. — Ну, сидите, гости, сидите.
И ушёл — неслышно, как пришёл. Макар глядел ему в спину и чувствовал себя рыбой, которую только что взвесили, обмерили и записали в книгу. У этих людей, понял он, глаза были не только в своём дворе. У этих людей глаза были везде, и вчерашний кулеш лёг на княжий стол раньше, чем сами они доехали до ворот.
За ними пришли в самый глухой час, когда кухня уже спала.
Молчаливый отрок с фонарём провёл обоих через тёмный двор, в палаты, по скрипучей лестнице. Наверху, в малой горнице, горели две свечи. Святозар сидел за столом один. Перед ним не было ни бумаг, ни еды. Только руки на столешнице.
— Садитесь, — сказал он. — Я тут думал, поварёнок. Весь вечер думал. Дело твоё складное, спору нет. Рыба, руки, лес — всё сходится, всё правда… — Он поднял ясные глаза. — Погоди только про рыбу. Сперва ответь мне на один вопрос. Чьим словом ты просишь?
— Торгового дома Веверина, княже…
— Дома. — Святозар кивнул. — А ты дому — кто?
Макар открыл рот. И закрыл.
— Приказчик? — продолжал князь. — Нет у тебя приказчичьей бумаги, я спрашивал. Ученик? Ученик слову хозяйскому не хозяин. — Он подался вперёд, свечное пламя качнулось в тёмных зрачках. — Мастер твой мне сказывал с гордостью: есть, мол, у меня пацан, каких поискать. Фамилию ему свою предлагал. Своё имя давал, понимаешь ты это? Веверин. — Старик откинулся. — А пацан не взял. Думает.
В горнице стало слышно, как трещит свеча.
— У меня дед, княже, — выговорил Макар. Горло пересохло. — Харчевня дедова, я в роду один остался. Фамилия его на мне, как я её…
— Знаю. — Святозар поднял ладонь. — Всё знаю, и деда твоего чту, и тебя не корю — думай, дело такое, не на день берёшь. Только и ты меня пойми, малой. — Он говорил теперь медленно. — Был бы ты Веверин — я бы тебе нынче утром ответил. Сыну его я бы не отказал: его слово — его и спрос, с него я за всякую рыбину спрошу, за всякую полушку. А ты — Макар с дедовой харчевни. Парень золотой, спору нет. И вот ты сидишь у меня в палатах и просишь отдать мою воду — кому? Роду, который моего сына травил. Который мою землю жёг. Под чьё слово, малой? Под твоё?
Он замолчал. Молчал и Макар — впервые за всю дорогу ему нечем было крыть, цифры тут не работали, а другого товара при нём не было.
Глава 22
Игорь встал.
Поднимался он тяжело, в два приёма, через здоровую ногу. В тесной горнице этот подъём длился целую вечность, и всю эту вечность никто не проронил ни слова. Святозар смотрел на него от стола снизу вверх, не помогая и не торопя. Свечи клонили пламя, по стенам ходили тени. Макар сидел, вжавшись в лавку, и боялся дышать — он чуял, что сейчас решится всё, причём решаться оно будет без него. Наконец Игорь выпрямился в полный рост, под самую матицу. Постоял. Потом отставил палку к лавке.
— Дозволь сказать, княже. Раз мой черёд пришёл.
Святозар повёл ладонью: говори.
— Просить я не учён. — Слова выходили из него медленно, с усилием, как воз из весенней грязи. — У нас в роду просить никто не учён. С того, если по правде, все наши беды и начались. Зато я учён отвечать. Год мы платим тебе дань. Спроси у своего тиуна: просрочили мы хоть день? Недодали хоть полушку? — Он качнул головой. — А двор мой тем временем ест лебеду. Дети мои скребут миски пальцем и добавки не просят, потому что выучились уже — нет добавки. Я гляжу на это каждый день. И мы платим. Знаешь, почему платим, княже? Потому что слово дадено. — Он перевёл дыхание, грудь ходила трудно. — Так же будет и с твоей водой. Каждая тоня пойдёт в запись. Каждый хвост — в счёт. Какую долю назначишь, такая и ляжет — день в день. А выйдет недостача, сворует кто, махнёт мой мужик сетью на чужом плёсе — ты мужика не ищи. Спрашивай с меня. С меня одного. Слово даю. — Игорь помолчал и закончил совсем тихо: — Другого добра у Морозовых не осталось, ты сам знаешь. Всё продано, до дедовых портретов. Одно слово и есть непроданное. Его отдаю.
