Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 46
И он стал рассказывать.
Рассказывал Игорь ровно, безо всякого надрыва, будто читал чужую расходную книгу. Про то, как у Соколовых объявился повар и как с того повара всё у них пошло иначе — еда, люди, сама война. Про колодец рассказал, не пряча ничего: травили, был грех, повар вывел яд за одну ночь. Про то, как Богдану взяли столицу без крови, а Богдан после того сложил оружие да отрёкся от союза одним письмом. Как отец повёл последнюю дружину на подложное письмо, в ловушку, и как с башен упали сети — на всю дружину разом, на цвет рода, и ни один соколовский меч в тот день даже не обнажился толком.
— Живыми взяли всех, — сказал Игорь. — Понимаешь, малой? Всех — и живыми. Деды наши такого не умели. Деды умели только класть. — Он отпил из кружки. — А я, дурень, после того боя вышел на круг. Вызвал его. Повара твоего.
Макар сидел не дыша.
— И что?
— И всё. — Игорь похлопал себя по правому колену. — Он с чеканом вышел. Я с мечом двуручным, в силе, в броне, на голову выше. Думал — зарублю кашевара, смою с рода хоть это. — Он помолчал. — Я до него ни разу не дотянулся. Ни единого разу, понимаешь ты? А он ударил один раз. Сюда вот. И пока я по земле катался, он надо мной отцу сказал и всем нашим: жить будет, ходить будет. Я позабочусь. А хромота, сказал, пусть останется напоминанием о цене гордыни.
Угли стрельнули. Макар глядел в огонь, и в голове у него со скрежетом поворачивалось. Вот, стало быть, какие сети. Вот про что старик кричал вчера, белый весь, страшный. Его мастер, который малых по головам гладит да помогает всем кому может, — вот этому человеку своей рукой раздробил колено. Макар примерил это на свои глаза и обнаружил вдруг, что примеряется без ужаса. Война — она война и есть, в порту про войну понимали просто. Сашка на той войне мог положить всю игореву дружину в землю, сам Игорь только что сказал: деды умели только класть. А он взял всех живыми, да ещё калеку велел лечить.
— Слова его помнишь точно? — спросил Макар. — «Я позабочусь» — так?
— Такое забудешь.
— Он слов на ветер не бросает. Ни разу не видал. — Макар покачал головой и усмехнулся сам себе. — Считай, Игорь Глебыч, это он меня к вам прислал. Через паром да гать, со ступицей треснутой. У него оно всегда так выходит — криво едешь, прямо приезжаешь… Погоди. Теперь ты мне объясни, чего я со вчера понять не могу. Воевали — ладно. Проиграли — ладно, бывает. Но рыба-то! Река под стеной кипит, мужики над ней сидят, прутики строгают. Это как?
— А это, малой, и есть наша плата. — Игорь повернул к нему лицо. — Контрибуцию с нас взяли серебром да землями. Серебро — что, серебро кончилось быстро. А земли Соколовы себе отбирали с разбором. Пожни взяли заливные, перевоз взяли. И тони. Все рыбные тони по реке — до последней. Межа теперь по нашему берегу идёт, вода вся ихняя. Хочешь рыбки — иди к соколовскому тиуну, кланяйся, покупай. А на что покупать?
— Так вон же она ходит, под самым берегом!
— Ходит, — согласился Игорь. — А возьми её попробуй. Поймают нашего мужика с сетью на чужой воде — это уже кража. Род-вассал у сюзерена ворует. Доложат наверх — и всё, конец роду, добьют по закону, уже без сетей. Отец запретил. Намертво запретил, под кнут. — Он опять усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Ты вот вчера про честь не понял. А у нас, кроме чести, знаешь, чего осталось? Дань. Мы её в срок платим, день в день, до полушки. Затем и хлеб счётом, затем и лёд тебе в квас — последний, из родового ледника, я сам велел наколоть. Чтоб никто никогда не сказал, что Морозовы слова не держат. Слово у нас одно и осталось непроданное.
Макар встал. Сидеть он больше не мог, его распирало, и он заходил вокруг костра, загибая пальцы.
— Так, погоди. Погоди, Глебыч, не сбивай. — Палец, первый. — Рыба есть. Сам видел: столько рыбы я на привозе не видал в лучший день. — Палец, второй. — Руки есть. Полный двор рук, мужики прутики строгают от безделья. — Третий. — У Богдана наоборот: вода своя, лов богатый, а рук нет. Мне старшой ихний плакался ещё до выезда: обработку ставить некем, хоть сам потроши. Я к нему затем и еду! — Четвёртый. — Лес у вас свой остался? Свой. А коптильне, чтоб ты знал, первое дело даже не рыба — ольховая щепа да уголь, она их жрёт возами, круглый год, без роздыху. Бочка опять же. Солить, вялить — это всё руки, Глебыч, всё ваши руки, тут воды ни капли не надо!.. — Он остановился, уставился в костёр. — Складывается же. Вся снасть на столе лежит, только собрать. Одна дыра в этом деле. Одна-единственная.
— Межа, — сказал Игорь. Он следил за макаровыми пальцами из темноты не отрываясь, как следят за фокусником на ярмарке. — Воду тебе в эту твою снасть никто не даст. Вода соколовская, малой. Межу не перепрыгнешь.
— А я прыгать и не собираюсь. — Макар сел обратно, обхватил кружку. Взвар давно остыл, он выпил его залпом, словно перед дракой. — Прыгают воры. Я торговый человек, Глебыч. Я — спрошу.
— Спросишь. — Игорь хмыкнул. — У кого?
— У хозяев.
Стало тихо, только река шла за стеной да стреляли угли. Игорь смотрел нахмурившись.
— Ты хоть понимаешь, малой, куда ты собрался?
— К Соколовым. — Макар пожал плечами. — Подумаешь. У мастера моего с ними, говоришь, любовь да совет. Вот с утра ступицу поставят — и поеду спрашивать. Богдан два дня подождёт, рыба его никуда не денется. — Он поглядел в темноту, туда, где за стеной, за гатью, за большой водой лежала чужая крепость, в которой всё когда-то началось. — Межа, межа… Межу, Глебыч, не перепрыгивают. Межу — отворяют. С той стороны.
Глава 21
Утро принесло хорошую весть: кузнец управился до света. Ступица села, как родная, телегу собрали, смазали, прокатили по двору — шла она ровно. Нефёд повеселел, дружинные вязали поклажу, а Макар стоял посреди этих сборов и смотрел через двор, туда, где у поварни наследник рода колол дворне дрова. Палка лежала рядом на колоде. Топором Игорь работал с левой ноги, приноровившись, и чурки у него разлетались с одного маха.
Макар подошёл, дождался, пока опустится топор.
— Собирайся, Глебыч. Со мной поедешь.
Игорь разогнулся. Понял он сразу — Макар увидел это по глазам, — но переспросил всё равно, потому что сразу не поверил.
— Куда это?
— К Соколовым. Куда ж ещё. — Макар присел на колоду, взял щепку, повертел. — Я ночью до петухов не спал, всё прикидывал. Складно выходит, хоть сейчас торгуй. Одна беда: приду я к ним один — и кто я там? Чужой человек с чужим делом. Вода ваша будет, лов ваш, доля ваша. А за род, Глебыч, просить может только род. Так что проси сам. Я рядом постою, подскажу, где надо.
Игорь воткнул топор в колоду. Отвернулся к реке и стоял так долго, что Макар успел извертеть щепку в труху. Там, за стеной, шла большая вода, слышная даже отсюда, и бог знает, что он в ней слушал.
— Мне туда дороги нет, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, о чём просишь? Я к ним в ворота въеду — к ним, — а у меня… — он не договорил, только дёрнул подбородком вниз, в сторону правого колена.
— Понимаю. — Макар встал. — А ты вон туда погляди.
У поварни ключница выскребала вчерашний котёл. Выскребла она его ещё с вечера, дочиста, Макар сам видел, но она скребла опять — на всякий случай, вдруг по стенке что осталось. Рядом вертелись двое малых и заглядывали в котёл по очереди.
— Бочонка моего им на неделю хватит, — сказал Макар. — А дальше что? Опять затируха на воде? Рыба, Глебыч, по вашей реке два раза в год не ходит. Она сейчас идёт.
Игорь посмотрел на малых. Потом взял палку с колоды.
— Запрягай.
Сборы у него вышли короткие. Он ушёл в дом, а вернулся в чистой рубахе, в тёмном кафтане со следами споротого шитья — там, где когда-то шёл галун, теперь темнели полосы, как тени от прежней жизни. Ключница догнала его у телеги, сунула узелок, что-то забормотала. Игорь кивнул ей и полез через борт, с заносом подтянув ногу руками. Коня Макар ему не предложил. Конь на весь двор остался один, рабочий, да и спрашивать, отчего наследник рода поедет на обозной телеге, было незачем.
