Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 43
— Лей.
Бабка, которой я доверил первую заливку по чину, подняла жбан со вчерашней вытяжкой — той самой, упрямой, с последней засевшей злостью, — и тонкой струёй пустила её в рукав.
Ждали молча. Вытяжка уходила в уголь и долго не показывалась, будто там, внутри, шёл какой-то свой разговор. Потом снизу, из тёмного холста, упала первая капля. За ней вторая. Потом потекла нитка — и я услышал, как рядом ахнула Марфа.
Нитка шла светлая. Вытяжка уходила в уголь бурой, а выходила золотистой, как липовый мёд на просвет.
— Дунька, — сказал я.
Девчонка была уже тут. Взяла тёплую корчагу обеими руками, повела носом над ниткой — раз, другой, третий. Потом подняла на меня глаза, круглые, как две полушки.
— Ушёл, — сказала она шёпотом. — Холодок ушёл. Совсем. Я… я его не слышу нигде.
Я проверил.
Проба 4: вытяжка после угольной очистки.
Токсин: следы, ниже порога обнаружения. Безопасно при любой питьевой мере. Горькие вещества: сохранены — 9/10.
Зелёное окно. Первое чисто зелёное окно за два дня. Я закрыл его и позволил себе сесть.
— Куда дух-то делся? — требовательно спросили сзади. Гришка стоял у треноги и смотрел на рукав с подозрением духолова, у которого отняли работу. — Он там, что ли? В угле сидит?
— В угле, — подтвердил я. — Заперли.
— А уголь куда?
— А уголь в печь. Там ему и конец.
— Это правильно, — одобрил Гришка с глубоким удовлетворением и пошёл докладывать Севе, что злого духа сожгут в печке, он сам проследит.
Добили дело к вечеру, уже по накатанной. Белковая шапка — два взбитых яйца на корчагу, медленный огонь, свернувшаяся пена собрала последнюю муть, и вытяжка встала в склянице прозрачным золотом, хоть в окно вместо стекла вставляй. Бабка смотрела на эту скляницу с подозрением.
— Ну вот и весь сказ про лютого, — сказал я и поставил рядом две скляницы: золотую, чистую, и вчерашнюю лечебную, которая вполсилы. — Смотрите и запоминайте, это теперь закон цеха. У девятильника два характера, и мы их развели по разным домам. Горький характер — вот он, чистый, без злости. Ему дорога за стол: в горькую, в желудочный ряд, любой мерой, хоть ковшом. А злой характер остался тут, — я тронул вчерашнюю скляницу, — вместе с его силой против хвори. Ему дорога к лекарю. Мера — четверть, как Матрёна Власьевна всегда отмеряла, и ни золотником больше. За столом наливают по второй, а лекарь считает капли. Потому злому — только под счёт.
— Два характера, — повторила бабка медленно, пробуя слова на вес. — Горький — за стол, злой — к лекарю. — Она хмыкнула. — Складно. Прямо хоть на воротах пиши.
— В книгу пишем, это надёжнее ворот. Серафима Игнатьевна: очистка девятильника, четырьмя ступенями. Вода, пар, уголь, яйцо. Меры — как выверили, при каждой ступени — дунькина проба носом. Без её «чисто» ни одна корчага дальше не идёт.
Дунька, услышав себя в законе, вытянулась у стола так, что стала выше на вершок.
А потом я сделал то, ради чего, по совести, стоило затевать весь этот двухдневный поход. Велел принести хлебной основы — простой, из второй бочки, той, что похуже и подешевле, — и пропустил через свежий рукав её саму. Безо всякой травы. Просто основу через уголь.
— Аникей Петрович. Пробуй.
Он взял чарку с опаской человека, который в прошлый раз от этой основы сипел и плакал. Понюхал. Удивился. Пригубил — осторожно, воробьиным глотком. Потом выпрямился, посмотрел чарку на свет и сказал с чувством:
— Она ж… добрая стала! Мягкая! Та дралась, а эта — как по маслицу! Это что ж ты с ней сделал⁈
— То же самое. Выгнал злого духа. — Я повернулся к столу. — Запоминайте главное, это дороже девятильника. Уголь чистит не одну траву — он чистит всё. Хлебная основа после угля встаёт вровень с медовой, а цена ей прежняя. Значит, с этого дня через уголь идёт каждая корчага основы в этом цеху. Всегда, без исключений. На вкус это ступень вверх всей нашей линейке — от горькой до дамской наливки.
Серебро из этого правила посыплется такое, что Серафима Игнатьевна, кажется, увидела его сразу — перо её остановилось, и она посмотрела на меня поверх книги хозяйским взглядом. Система тоже увидела.
Создана уникальная технология: угольная очистка основ и вытяжек. Воспроизводимость: полная, навыков не требует. Влияние на качество продукции: значительное, все линейки.
Опыт: +800. Получено очко улучшения.
Восемьсот. Больше, чем за иной шедевр. Система знала толк, ведь шедевр кормит один стол, технология кормит державу.
Вечерело. Девчонки отмывали чумазую Дуньку у колодца, и все четверо визжали. Гришка торжественно, под собственный похоронный марш, нёс отработанный уголь к печи — казнить злого духа. Аникей ходил вокруг треноги с рукавом и трогал его пальцем.
Бабка подошла и встала рядом со мной. Долго смотрела на золотую скляницу, на рукав, на всю эту новую жизнь своего двора.
— Всю жизнь я его боялась, — сказала она наконец. — Кланялась ему, как лешему: четверть меры, свечку поставь, перекрестись. А надо было, вишь, просто угля не жалеть. — Она покачала головой и добавила уже другим голосом: — Вот скажи мне, бесноватый, по чести. Много там ещё у тебя в голове такого… простого?
— Много, Матрёна Власьевна.
— То-то и страшно, — сказала бабка. И пошла снимать пробу с ужина.
Глава 20
Река в этом году дурила.
Паромщик даже рядиться не стал. Вышел на мостки, поглядел на воду и махнул им от берега крестом — не хожу, снесёт. Нефёд ругался до самого поворота, поминал ось, овёс и чью-то мать, а Макар слушал вполуха. Он смотрел на реку.
Рыба шла.
Он видел её везде, куда доставал глаз. По залитым кустам ворочался язь, у коряг стояла щука, тяжёлая после икры. На мелководье вода кипела от подлещика, как котёл на сильном огне. Макар читал этот ход так, как дед когда-то читал утренний привоз в порту. Товар шёл мимо. Возами, стругами, караванами шёл товар, и никто его не брал.
— Чего завис, рыбья душа? — Нефёд обернулся с передка. — Крюк нам теперь вёрст десять. Через гать.
— Через гать так через гать.
Дружинные подтянулись ближе к возу. Старшим над тремя был Жук — жилистый, битый, с перебитым носом. Он оглядел затопленный берег и сплюнул.
— Дурное место. Вода большая, тропы не видать. Держимся кучей.
Гать и решила. На третьей версте, на кривом бревне, ось сухо хрустнула, как кость в ухе. Воз осел. Жук спрыгнул, глянул под телегу и присвистнул.
— До Боровичских не дотянем. Тут править надо.
— А темнеет через три часа, — сказал Нефёд. Сказал так, будто это Макар реку разлил.
За леском, над гривой елей, стоял дым. Макар уже открыл рот про ночлег, да осёкся — внизу, у самой воды, сидели трое мужиков. Просто сидели. Перед ними ходила ходуном нерестовая рыба, хоть руками бери, хоть шапкой черпай. Снасти при них не было никакой. Один строгал прутик.
У Макара внутри что-то царапнуло.
— Эй, отцы! — крикнул он. — Чья вода?
Трое повернулись разом. Помолчали.
— Соколовская, — сказал старший. Поднялся и пошёл прочь. Двое — за ним, не оглядываясь.
— Приветливые места, — хмыкнул Жук и повёл плечом, поправляя перевязь.
До ворот добрались, когда солнце легло на лес. Крепость оказалась старая, из хорошего бревна, только стояла она как-то тихо.
Воротный дед выглянул в оконце живо, почти радостно.
— Кого бог несёт?
— Обоз, отец. К Боровичским идём, ось на гати хрустнула. Пусти на ночлег, у вас, слыхал, кузня есть. Заплатим честно.
— Отчего не пустить! — Дед уже гремел засовом. — Гость в дом — свет в дом. Люди при оружии? Ну так обоз, понятное дело, время лихое… — Он распахнул створку, шагнул навстречу и увидел телегу.
На переднем борту скалилась драконья голова. Зубастая, глазастая, с гребнем по загривку.
— Чей обоз? — спросил дед. Голос у него сел, как у человека, глотнувшего ледяной воды.
— Торгового дома Веверина.
Дед смотрел на дракона. Потом на Макара. Потом на дружинных за его спиной — пересчитал всех троих глазами.
