Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 37

— В каком ещё атласе? — немедленно насторожилась бабка.

— Атлас это такая штука, где Ольга нарисует все травы, — сказал я. — Всё по порядку, Матрёна Власьевна. Сперва ты мне ответь: основа моя тебе как? Годится под твои травы?

Бабка выпрямилась. Оглядела стол — ложку, чарки, пробы, выстроенные перед ней в ряд, как войско на смотру. Потом накрыла хлебный бочонок ладонью, маленькой, тёмной, в старческой грече, и сказала просто:

— Этот не увозите. Этот мой.

— А про руки кто спрашивал? — напомнил я. — Про то, кто всё это делать будет?

— А вот теперь, — бабка села прямо, положила руки на стол, одна на другую, и я вдруг увидел, у кого Аглая Павловна могла бы брать уроки, — вот теперь сказывай про руки, бесноватый. Теперь я слушаю готовая.

— Про руки отвечаю, — сказал я. — Только сперва сам спрошу. Матрёна Власьевна. Ученики у тебя есть?

— Откуда, — сказала бабка.

Сказала она это спокойно, без обиды, и от этого спокойствия мне стало холоднее, чем от любой обиды.

— Как — откуда? — Я не торопился. — Семьдесят лет. Сорок верных трав. Одиннадцать медов, каких нет в столице. Знания как собирать, сушить, использовать. Кому ты это передала?

Тишина за столом получилась выразительная. Аникей Петрович изучал скатерть. Серафима Игнатьевна изучала собственные руки. Устинья накручивала на палец конец косы с таким усердием, будто надеялась за неё спрятаться.

— Ну, одна есть, — буднично сказала бабка. — Дунька, бортникова дочка, с заречья. По зорям бегает, пока дом спит, я ей показываю помаленьку. Смышлёная девка, нос правильный. — Она пожала плечом. — Только она ж чужая. За спасибо учится. Своим-то недосуг. У сына хозяйство, у Серафимы дом, у Устьки столица в голове свербит.

Устинья стала цветом в своё алое платье.

Я медленно обвёл глазами стол.

— Теперь послушайте меня, Стрешневы, и не обижайтесь, потому что обижать вас я не хочу, вы люди хорошие. Стояла бы у вас во дворе гора серебра — вы бы к ней сторожа приставили. Собаку бы завели. Ночами бы вставали проверять. А по двору у вас ходит голова, в которой на пять гор серебра науки, одна такая голова на всю державу, — и к ней не приставлен никто. Ни ученика у неё нет, ни записи, ни мер. — Я помолчал. — Случись что, храни Бог, — и всё. Все знания в один день утеряны.

— Типун тебе, — сказала бабка, но без сердца.

— Да мы ж думали… — Аникей Петрович страдальчески сморщился. — Травки же, Александр Владимирыч. Бабье дело, домашнее. Кто ж знал, что оно…

— Соль тоже была — котёл да мужик с черпаком, — сказал я. — Пока ей не занялись всерьёз. Теперь одоевская варница кормит державу. Мука была — жёрнов да мешок. Теперь крупчатку к княжескому столу подают. Дело не бывает малым, Аникей Петрович. Малым бывает взгляд на него.

Савва за столом веско кивнул.

— Поэтому делаем так. — Я оглядел их ещё раз. — Первое. Дуньку с заречья — в ученицы честь по чести. С родителями уговор, при старосте, с платой от Синдиката. Девка три года бегала к науке по зорям, тайком — такие ученики на дороге не валяются.

— Платить? Дуньке? — не поверил Аникей Петрович.

— Ей. А то переманят. — Я загнул второй палец. — Второе. Ольга пишет атлас. Каждая трава — в лицо, с корнем, с цветом, где растёт, когда брать, с чем дружит. Всё — с твоего голоса, Матрёна Власьевна. Твоя наука ляжет на бумагу, и с бумаги её уже никакая беда не сотрёт.

— Это и есть твой атлас? — прищурилась бабка на Ольгу. Та кивнула спокойно, как кивают, когда давно всё решили. — Ишь. А я, стало быть, сиди и сказывай?

— Сиди и сказывай. Третье. — Я помедлил, потому что третье было главное. — Тебе, Матрёна Власьевна, от Синдиката пойдёт жалованье. За науку, за догляд над всем травяным делом, за учеников.

Бабка моргнула. Первый раз за сегодня я увидел, как она ищет слова и не сразу находит.

— Мне? — сказала она наконец. — Жалованье? Это за что ж, за то, что я травки…

— За то, что ты делала и будешь делать работу, которой цены не знал никто, — сказал я. — Теперь цену знают. Науке платить не зазорно. Зазорно — брать её даром и думать, что так и надо.

— Бери, матушка! — вдруг хором сказали Аникей Петрович и Серафима Игнатьевна, переглянулись и сконфузились оба.

— Цыц, — машинально ответила бабка, но было видно, что мысли её заняты другим. Она сидела очень прямо и смотрела куда-то поверх сушилен.

— А можно… — Марфа набрала воздуху и выпалила: — А можно я тоже? В ученицы? Я травы люблю, я быстро, я у бабушки всё переняла, что было, только у неё мало было, а у вас вон сколько!..

Бабка повернулась к ней. Оглядела — румянец, умоляющие глаза, нос, который давеча угадал зверобой.

— Тебя, — сказала она, — первую возьму. У тебя рука добрая, я такое сразу вижу.

Марфа просияла так, что за столом посветлело. Устинья смотрела на неё, на бабку, на меня — и в голове у неё явно что-то варилось. Я это заметил. И не стал трогать. Такое должно дотрещать само.

— С долей решим просто, — повернулся я к хозяину. — Как у всех в Синдикате: лист, роспись, ваше сырьё и ваш труд — наша наука, стекло, бочка и торг. Серафима Игнатьевна посчитает.

— Посчитаю, — пообещала Серафима Игнатьевна таким тоном, что Сева на своём краю крякнул с уважением.

— Ну а теперь — итог. — Я поднялся. За столом подобрались все, даже Гришка перестал дышать над мятной чаркой. — С завтрашнего дня начинаем два дела. Первое: разрабатываем товарный ряд — все шесть линеек, по порядку, с пробами, с мерами, и с записью. Второе: ищем тебе учеников, Матрёна Власьевна. Дунька, Марфа — это начало. Пройдём по уезду, спросим по приходам — отец Савва поможет, попы в сёлах знают, кого можно приобщить к делу. Через год у тебя будет школа. Через три — твою науку будут разливать по всей державе, и на каждой склянице, — я кивнул на клеймёный бочонок, — будет стоять ваше имя, как у Засекина стоит его. Ну и людей набирать надо, чтобы все это делать, смешивать и готовить.

Я сел. Стол молчал.

Бабка не отвечала долго. Она обвела глазами своих, и каждого подержала во взгляде по отдельности. Семьдесят лет жизни и невыслушанных слов уместились у неё в три.

— А я говорила, — сказала бабка.

— Говорила, матушка, — убитым голосом согласился Аникей Петрович.

И это было самое чистое признание сделки.

Глава 18

Кречет прилетел на рассвете, и сокольничий принёс футляр, не дожидаясь, пока государь позавтракает.

Рогволд принял костяную трубку и некоторое время держал её на ладони, не вскрывая. Третья птица за месяц. За восемь лет Хрипунов жёг дорогую почту всего дважды, и обе новости тогда стоили птицы. Теперь посол гнал кречетов, как мальчишка голубей, и это само по себе было знаком — худшим из всех.

За окном лежала бухта. Лес мачт стоял в ней так же густо, галеры грузились у дальних причалов, барки терпеливо ждали очереди к весам. Всё было на месте, работало и приносило деньги. Рогволд смотрел на своё богатство дольше обычного и поймал себя на том, что пересчитывает его взглядом, словно вечером ему садиться играть в кости.

К полудню он собрал обоих. Милован пришёл с книгами и разложил их на столе в своём вечном порядке, который не менялся лет двадцать. Творимир занял место у стены, откуда видно и дверь, и лицо государя, и сложил руки на тонкой папке. Рогволд разлил вино сам, по три пальца, и остался стоять у окна.

— Докладывайте по росписи, — сказал он. — Худшее вперёд.

— По росписи не получится, государь, — отозвался Творимир от стены. — Худшее нынче всё. Откуда ни начни, кончится одним и тем же человеком.

— Тогда начни с ватаги. Я за неё заплатил, хочу знать, что купил.

— Купили вы, государь, тишину. — Творимир раскрыл папку, но смотрел поверх неё. — Сорок человек сошли с тракта и растворились, как соль в ухе, вместе с задатком. Обоз дошёл до столицы целым, до последней подводы. Человечишко, через которого платили, явился в условленное место, забрал остаток серебра, поблагодарил и тоже растворился. Я послал за ним двоих присмотреть, куда понесёт деньги. Эти двое не вернулись. Потом перестал писать мой человек на волоках. Потом замолчал второй, в самой столице, из старых, проверенных. — Он аккуратно закрыл папку. — Сети больше нет, государь. Оболенский спрашивает быстро и без разбора чинов, и спрашивает он, заметьте, в правильных местах — будто кто-то водит его по нашим адресам с фонарём. Хрипунов молит новых людей не слать. Пишет: это теперь что дрова в чужую печь кидать. Сгорят, а греть будут не нас.