Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 22

— Так ведь… — Фрол смотрел на меня, ничего не понимая. — Я же против вас…

— Ты не против нас воевал, ты за своё дрался. Это я отличаю. — Я встал, прошёлся по избе, половицы у деда скрипели знатно. — А теперь урок, щеглы. Один на двоих, запоминайте. Вы оба играли красивую партию. Ходы, расчёты, контрудары, любо-дорого смотреть. Но не учли, что все красивые партии на свете заканчиваются одинаково. Приходит один дурак, которому правила не писаны, и смахивает доску на пол. Вся ваша стратегия стоит ровно до первого дурака. И беда твоя, Фрол, не в том, что ты воду запирал. Воду ты запирал грамотно. Беда твоя в том, что дурак жил с тобой под одной крышей, ел с тобой за одним столом, и ты за ним не уследил. Знал, что печь с открытой заслонкой, и ушёл из дому.

Фрол закрыл глаза. Вот это попало глубже всего, глубже рыб и глубже Сыча, потому что это была правда, которую он знал сам.

— А кстати, — сказал я буднично. — Батюшка-то твой где? Ночь прошла, день к обеду. У него пруд спущен, мельник порезан, младший сын в бегах. Где Аким Захарович?

Фрол открыл глаза.

— Вернулся наверное под утро. Нарочный ему всё передал. — Он сглотнул. — Не приехал.

— Не приехал, — повторил я. — Понятно.

Мне и правда было понятно. Понятно настолько, что обсуждать тут стало нечего. Человек, которому сообщили о беде на его земле, о крови на его мельнице, о войне под его именем, повернулся на другой бок. Либо гордыня до неба, либо он до сих пор думает, что это мельничные дрязги, недостойные боярских сапог. Проверим, что из двух.

Я начал собираться. В избе зашевелились.

— Так. — Говорил я уже на ходу. — Дед Велишка, ты мне нужен, потому что твоя мельница понесла урон. Тимофей — эмиссар, пострадавшая сторона. Лоренцо — со мной. Корнея забираем с подводой, пусть рука его при всех скажет то, что сказала здесь. Ты, Фрол Акимович, едешь тоже. Остальные остаются, деревню стеречь.

— Куда едем-то, мил человек? — спросил дед, хотя по глазам было видно: знает.

— К Колычевым, хозяин. — Я толкнул дверь, и в избу ворвалось солнце. — Батюшка не едет к беде. Значит, беда поедет к батюшке.

Глава 11

Верёвок не было.

Фрол ждал их с того часа, как Веверин объявил сборы. Ждал, что отберут коня, что поедет он под присмотром, между двух топоров, как возят татей на правёж. Вместо этого ему молча вывели его же коня, поправили подпругу, и десятник кивнул: езжай, мол, в середине. Никто не стерёг его всю дорогу. Стеречь было незачем, бежать Фролу было некуда, и тот, рыжий, понял это раньше самого Фрола.

Колонна растянулась по тракту так, что хвост терялся за поворотом. Впереди шли дружинные, которых в деревне звали вяземскими. Двое из них в недобрый вечер стояли за спиной Тимофея с голым железом. Ехали они молча и строй держали без всякой команды, словно думали одной головой. За ними ехал Александр с Тимофеем и южанином, следом катилась подвода, где сидели рядом Корней с дедом Велишкой, а корнеевы сыновья шли верхами по бокам. Дальше держался ещё десяток конных, справных, одетых просто, только Фрол, сколько ни приглядывался, так и не понял, чьи они. А замыкали поезд полтора десятка монахов, в тёмном, при оружии, и лица у всех были одинаково спокойные. Про владычников Фрол с детства слыхал всякое, а вблизи видеть не доводилось. Теперь довелось. Он старался в их сторону лишний раз не оборачиваться, потому что от такого спокойствия делалось зябко.

Зачем столько народу, он не понимал. На мельничную ссору такой силы не собирают. А что собирают под такую силу, Фрол додумывать себе запретил.

Думалось вместо этого о другом, и эти мысли грызли его всю дорогу.

Нынче утром, в дедовой избе, когда он уже попрощался со всей своей жизнью, Александр сказал ему три слова. Воевал чисто, хватко. Сказал спокойно, без насмешки. А потом вообще похвалил. И Фрол теперь вёз эти слова с собой, перекатывал их, как медяк в кармане, и никак не мог решить, что с ними делать. Отец ни разу не сказал ему ничего похожего. Отец один раз сказал «мы взяли». Про тот овёс.

От чужой похвалы было сладко и погано. Будто голодному подали хлеба со стола врага, а он взял. И ведь взял же. И ещё бы взял.

Вскоре Фрол собрался с духом. Тронул коня и поравнялся.

— Александр… — имя далось трудно, потому что без «господина» выходило голо, а «господина» рыжий ему утром запретил. — Спросить хочу. Про воду.

— Спрашивай.

— А как надо было? По-вашему как? Вот пришёл на мою землю чужой помол, уводит моих помольцев. Воду трогать нельзя, разбой тем паче. А что тогда можно?

Он ждал насмешки. Или отповеди ждал, что вору про честный торг знать рано. Александр почесал бровь и ответил буднично, будто его про цену на соль спросили.

— Можно сделать так, чтобы мужику у тебя было лучше, чем у соседа, Фрол. Больше ничего на свете нет, остальное самообман. Помолец едет туда, где с ним по-честному. Прибавь на закуп цену на полушку. Заведи очередь по записи, чтобы человек не терял день в ожидании. Поставь навес, чтобы зерно под дождём не мокло, лошадям колоду, бабам лавку у стены. С дальних деревень устрой довоз для тех, у кого лошадки нет, пусть себе в убыток на первый год. Через год половина помольцев твоя, через два все твои, и заметь, никто никому пруда не спускал.

— Так это ж в убыток сперва… — Фрол прикинул в уме и сбился со счёта. — На целый год в убыток.

— На год, — согласился Александр. — Дело вперёд серебра не бегает, Фрол. Это серебро догоняет дело. Запомни, пригодится.

Он сказал «пригодится» так просто, словно речь шла о само собой разумеющемся. Фрол не сразу понял. А когда понял, в груди стало тесно, и он придержал коня, чтобы отстать на полкорпуса, пока внутри не успокоится.

Сбоку тем временем подъехал Тимофей, у которого вечно было своё, про ковши, про запись, про какой-то склад при пристани. Эти двое говорили о деле легко, перебрасываясь словами, и Фрол невольно слушал. Александр отвечал мальчишке ровно тем же голосом, каким говорил с ним. Не ласковее. Не строже. Объяснял, поправлял, два раза похвалил, а одну тимкину задумку обсмеял так, что Тимофей заржал сам.

Учит, понял вдруг Фрол. Обоих учит. Одинаково.

Как…

Он не дал себе договорить это слово даже в мыслях. Отвернулся к обочине, где плыли мимо свои же, колычевские овсы, и смотрел на них, пока не отпустило.

Сзади, на подводе, тихо гудели старики. Утром дед Велишка сел было на дальний край от Корнея, но к полудню они уже сидели плечо к плечу и спорили про жернова, про насыпку, про то, что нынешний песчаник против старого не камень, а срам один. Много лет два мельника не здоровались. Помирила их, выходит, одна ночь.

А потом за берёзовым клином открылась усадьба.

Фрол увидел её, как видел тысячу раз. Тесовые кровли, крепкий тын, голубятня над воротами, отцовы амбары в ряд, как солдаты на смотру. Дом. Только теперь он глядел на всё это и чувствовал, как внутри сжимается, потому что следом за ним к этим воротам подходила толпа чужих коней.

— Красиво живёте, — сказал Александр рядом. Он смотрел туда же, на кровли, прищурившись от солнца. — Богато.

Помолчал и тронул коня.

— Поглядим, по заслугам ли.

* * *

Родной двор Фрол не узнал.

Воротный даже не спросил, кто едет. Глянул на колонну, обомлел и распахнул обе створки сам, кланяясь чуть не каждому коню. Двор у Колычевых был просторный, а тут вдруг стал тесным. Челядь высыпала из служб и жалась по стенам. Конюхи бросили коней. Девка с коромыслом замерла посреди двора и так и стояла с полными вёдрами, пока дружинники молча разъезжались по сторонам.

Отец стоял на крыльце.

Он не спустился ни на ступеньку. Стоял в домашнем, заложив большие пальцы за кушак, и Фрол по одной его позе понял, что лёгкого разговора не будет.

— Это что ж на свете деется, а⁈ — Отец говорил громко, на весь двор, ни к кому не обращаясь, и в этом был свой расчёт, Фрол эту манеру знал с детства. — Середь бела дня! Ко двору честного боярина — с дружиной! Люди добрые, да когда ж такое видано было, чтоб в гости с полусотней сабель ездили⁈