Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 19
— Утра дождёмся, — сказал он. — При свете посчитаем, чего нам наломали. Всё посчитаем, до ковша. А ты никуда не уедешь.
— Не уеду, — сказал Фрол.
Толпа расходилась нехотя, оглядываясь, ворча, как отогнанная от кости свора. Корнея бабы увели в избу, перевязывать по-людски, сыновья повели поить загнанных лошадей. А Колычев остался, где стоял. Без шапки, у чужой беды, он смотрел туда же, куда до него смотрел дед. Вниз по руслу, в тёмные вёрсты, куда ушёл отцовский пруд.
К рассвету река переревела.
Она ещё шла через вешняк, но уже без злобы, устало. Небо над корнеевской стороной посерело, потом порозовело, и при этом свете кончили считать.
Выходило так. Козлы — три пары тесать заново, лес есть. Жёлоб — два звена перебрать, нижнее унесло к лугам, мужики с баграми выловили доски до последней. Колесо — вал цел, обод цел, менять четыре ковша по левому боку. Плотина стояла. Камни в мельнице сухие, амбар сухой, мука сухая.
— К пятнице смелем, — подвёл Данила, бросая на кучу последнюю выловленную доску.
— Раньше смелем, — буркнул дед.
Работали до света всей деревней. Таскали из воды, что отдавала река, крепили уцелевшие козлы, отводили от колеса прибитый топляк. Фрол Колычев работал со всеми. Сперва от него шарахались, как от чумного, потом в темноте стало без разницы, чьи руки держат бревно. К утру ладони у колычевского счетовода были стёрты, кафтан брошен где-то в грязи, и никто ему за всю ночь не сказал ни слова. Ни худого, ни доброго.
А утром Тимка встал к котлу.
Руки сами запросили привычного. Он развёл огонь под летней печью у мельницы, бухнул в котёл пшена, шкварок, луку, и по берегу поплыл такой дух, что измотанные мужики потянулись на него, как плотва на прикорм. Ели из общего, по кругу, обжигаясь. Разговор сам собой пошёл лёгкий, какой всегда идёт после беды, которая могла быть хуже.
— Дед, — подал голос Осип, — а расскажи, чего в смертной речи-то было? Десять лет готовил, не пропадать же добру.
— Тебе не скажу, — дед важно облизал ложку. — И южанину не скажу, он свидетель ненадёжный, ржал. Вот соберусь помирать путём, тогда и услышите. Одно скажу: про всех вас там есть.
— Ой, беда, — крякнул Данила, и по кругу прокатился смешок.
Фрол стоял в стороне, у самой воды, и к котлу не шёл. Тимка поглядел на него, на прямую спину, на руки, которые не знали, куда себя деть, набрал миску с верхом и пошёл через берег сам.
— Держи.
Фрол взял миску, как подаяние, двумя руками.
— Благодарствую. Я тут постою…
— У моего котла стоя не едят, — сказал Тимка. — Садись к людям.
И пошёл назад, не оглядываясь, потому что оглядываться тут было нельзя. Круг молчал. Потом Данила, не поднимая глаз от каши, подвинулся на бревне, и рядом с ним открылся край. Фрол сел на этот край осторожно, как на чужую лавку. Разговора с ним никто не завёл, зато и ложку его из общего круга никто не выставил. Он ел молча, глядя в миску, и каша, похоже, давалась ему труднее брёвен.
Разговор покатился дальше, об урожае, о пятнице, о том, сколько возьмёт кузнец за оковку новых чек. Беда отступала от берега.
Вот тут на дорогу и выкатились возы.
Передним правил Силантий, уездный толстяк, за ним поспевали ещё двое купцов с подводами, все по записи, все за мукой, как уговаривались. Силантий ехал весёлый, со свежей обидой на очередь, готовый торговаться с порога. Доехал до плотины и привстал на возу.
С дороги было видно всё. Поваленные козлы вдоль берега, перекошенное колесо с выбитыми ковшами, переломленный жёлоб, грязь по всему берегу, народ с баграми. Силантий открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Это… — он слез с воза задом, не отрывая глаз. — Это что ж такое деется, православные⁈ Это ж… А мука⁈ Мука-то цела⁈ У меня запись, у меня задаток внесён!
— Цела твоя мука, — сказал Тимка от котла.
— Да как же… — Силантий семенил вдоль берега, причитая, как над покойником. — Да кто ж это вас так⁈ Середь лета, без грозы!..
И тут второй купец, сухонький, глазастый, углядел Фрола.
— Ба-а… — протянул он медленно, со вкусом. — Никак Фрол Акимыч? Собственной персоной, у разбитого-то корыта? — Он повернулся к своим, и голос его стал громким, базарным. — А я ведь слыхал, люди добрые, слыхал краем! Будто верхняя мельница воду запирала. Колычевская! А теперь, гляди-ка, и пруд сам собою сошёл! Это что ж, так нынче Колычевы торгуют? Кого перемолоть не могут, того топят⁈
Берег смолк. Мужики перестали жевать. Фрол стоял с миской в стёртых руках, и видно было, как у него темнеет лицо. Сказать ему было нечего. Любое его слово сейчас весило меньше грязи на сапогах.
— А ну хорош, — сказал Тимка.
Сказал негромко, но от котла, через весь берег, и все головы повернулись к нему. Он вытер руки, вышел вперёд, встал между купцом и Фролом.
— Лихие люди ночью на верхнюю мельницу напали. Мельника поранили, ножом, он у нас в избе лежит. Затворы порубили топорами, пруд и сошёл. — Тимка говорил спокойно, глядя купцу в глаза. — А Фрол, как узнал, первым на подмогу прискакал. Вон, он всю ночь с нами брёвна из воды таскал, руки до мяса стёр. Подойди глянь, коли не веришь.
Купец глянул. На стёртые ладони, на грязь по пояс, на брошенный в глине кафтан тонкого сукна. Крыть было нечем.
— Так я ж… — завял он. — Я ж только слыхал, что люди говорят…
— А теперь слыхал, как было. — Тимка повернулся к Силантию. — Мука по записи, всё в силе. Колесо к пятнице пойдёт. Кто ждать не хочет, задаток верну сей же час, серебром. Ну? Кому вернуть?
Купцы переглянулись. Возвращать задаток за муку, которой ни у кого в уезде больше нет, дураков не было.
— Да чего уж, — Силантий заторопился обратно к возу. — Пятница так пятница, нешто мы без понятия… Беда у людей, а я с задатком… Тьфу, прости господи.
Их усадили к котлу, налили по миске, и Силантий, обжёгшись, тут же принялся выспрашивать у Данилы подробности, ахая и прикидывая, как будет рассказывать это в уезде. Тимка вернулся к огню. Злость в нём ещё жила на самом дне, но теперь поверх неё лежало дело, а дело всегда тяжелее.
Фрол догнал его у печи. Встал рядом, помялся.
— Зачем? — спросил он тихо. — Ты ж меня со свету сжить должен. Чего ж ты меня… перед людьми?
Тимка помешал в котле, не оборачиваясь.
— Не тебя, — сказал он. — Муку нашу. Пойдёт по уезду молва, что мельники водой воюют, и всё, конец записи. Купец драки не любит, он тишину любит. — Он стукнул ложкой о край котла и глянул на Фрола через плечо. — А с тобой разговор будет отдельный, но не я его с тобой говорить стану.
— А кто?
Тимка не ответил. По правде, он и сам ждал ответа на этот вопрос. Который день ждал.
Докричались до них с ветлы.
Там с утра сидел дозорным Сенька и честно скучал, болтал ногами, а потом заорал так, что у котла уронили ложку.
— Еду-ут! Конные! Много конных! Ой, мамочки, как много!
Берег поднялся весь. После такой ночи от слова «конные» мужиков самих потянуло к баграм, бабы кинулись скликать детей. Один Гурьян не суетился. Он влез на телегу, поглядел из-под ладони на дорогу и неспешно слез обратно.
— Багры отставить, — сказал он. — Наши идут.
Из-за дальнего перелеска выходила кавалькада. Три десятка оружных шли широкой рысью. За ними заводные кони, крытые возки и телега, пыль висела до неба. Купцы так не ездят. Бояре по гостям так не ездят тоже.
А впереди всех, на вороном, сидел рыжий.
У Тимки перехватило горло. Он ждал, считал вёрсты, запрещал себе считать и считал снова. Теперь ноги сами несли его по дороге навстречу, мимо котла, мимо мужиков, и орал он что-то, сам не мог вспомнить что.
Сашка спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока тот встанет. Тимка влетел в него с разбегу, по-мальчишески, как влетал когда-то в слободке.
— Привет, — сказал Сашка ему в макушку. Тихо, для одного Тимки. — Смотрю, помотало тебя.
— Сашка… — у Тимки прыгали губы, и он давил это, давил, не мальчонка уже. — Сашка, мы тут… у нас тут…
