Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 16
— Слыхали, — закивал Косой. — Чудно бают. По жёлобу, поверху, прямо колесу на голову…
— Вот тебе и чудно. Брат нынче сидит дома и в стенку глядит. Не знаю, говорит, чего делать. — Степан выговорил это и поморщился, потому что произносить такое про Фрола вслух было против всей его жизни. — А я знаю. Вода, которую брат у верхней мельницы запер, — она ж там стоит. Полный пруд, через край плещет, Корней сам жаловался. Съездим туда ночью да откроем затворы. Все разом.
Под навесом стало тихо. Парни переглянулись.
— Погоди, Стёп. — Прошка почесал в затылке, и на его ленивом лице прорезалось что-то похожее на работу мысли. — Вода-то вся вниз пойдёт. На Замошинских. У них там запруда, мельница ихняя…
— Вот и славно, что пойдёт. Снесёт щенку его жёлоб расчудесный, пусть потом заново городит. — Степан усмехнулся, и усмешка вышла злее, чем он хотел. — А ты не трясись, Прошка. Мельница верхняя — наша. Пруд — наш. Вода — наша. Что хотим на своей земле, то и делаем, кто нам указ? Никого пальцем не тронем, ни к кому во двор не полезем. Воду выпустим, и вся недолга.
Он сам поверил в это, пока говорил. Выходило складно, почти по-фроловски: своя земля, своя вода, никто не укажет. Степан даже удивился, до чего гладко легло, и мелькнуло в нём горделивое — может, и он не так прост, раз этакое с ходу сложил.
Косой уже горел, этому только дай ввязаться. Прошка ещё мялся.
— А батя твой знает? — спросил он. — Аким Захарыч-то. А то мы поедем, а после… Там же вода валом попрёт. Не только горотьбу его снесёт, но и колесо может, и запруду порвать…
— Так даже лучше. Батя до ночи в отъезде, — отрезал Степан. — А как воротится да узнает, что младший сын дело решил, покуда старший в стенку глядел, — спасибо скажет. Я Колычев, Прошка. Не хуже брата. И слово моё на нашей земле тоже чего-то стоит.
Это он сказал уже не Прошке. Себе.
— Погоди, как это лучше. — Прошка совсем заскучал лицом. — Вода-то дурная, Стёп, ей не укажешь, где встать. А ну как не одну горотьбу? Там же у воды деревня ихняя. Народ спит. Не потопило бы кого, грех ведь будет, не отмоешься.
На один удар сердца Степану стало зябко, будто из-под навеса потянуло погребом. Он увидел вдруг эту воду, чёрную, ночную, как она идёт на спящие дворы… и разозлился на себя за то, что увидел.
— Кого там топить, дурень? — Злость легла на Прошку, так было проще. — Деревня ихняя на горке стоит, до изб не достанет, выдохнется вода за две-то версты. Снесёт жёлоб ихний хвалёный, запруду прорвёт, ну, мешки подмочит. Железо да дерево, Прошка. По железу и дереву греха нет. — Он сказал это твёрдо, как отрезал, и сам себе поверил со второго раза. — Или ты слободского добра пожалел? Они у нас полволости уже отжали, а ты их горотьбу жалеешь.
— Да я чего, я ничего, — сдался Прошка. — Я с тобой, Стёп, куда ж я денусь. Спросил просто.
— Вот и ладно. — Степан наконец отхлебнул из ковша, и брага показалась слаще обычной. — С темнотой выезжаем. Косой, топор возьми добрый. Вороток на затворах закисает, бывает, рычагом поддевать придётся. И не лыбься, дело серьёзное.
Косой перестал лыбиться. Глаза у него блестеть не перестали.
А Степан сидел на чурбаке и глядел, как за крышами садится солнце. Чувствовал он себя большим и важным. Так он не чувствовал себя ни разу за двадцать лет. Главным. Тем, кто решает. И ведь просто оказалось, вот что удивительно. Надо было всего один раз не ждать, пока умный брат додумает. Фрол думает. Степан — делает.
До верхней мельницы добрались к полуночи. Луна светила вполсилы, из рваных облаков, и этого хватало.
Дорогой Степан молчал. Брага выветрилась где-то на середине пути, и без неё затея отяжелела, будто к спине подвесили куль с зерном. Он гнал от себя это чувство и твердил про себя одно, как молитву. Я Колычев. Земля наша, вода наша, никто мне не указ. К мельнице он подъехал, веря в это снова и крепко.
Пруд стоял чёрный, тугой, налитой до самого гребня. Вода сочилась через край тонкой плёнкой, блестела под луной, и по одному этому Степан понял, что Корней держал затворы честно, как велено. Копил. Теперь этого копленого хватит, чтобы снести слободскому всё его расчудесное колесо, и ещё останется.
— Прошка, коней держи, — сказал он тихо. — Косой, топор. Я сам с мельником говорить буду.
Говорить не пришлось, Корней вышел сам. Собаки подняли его раньше, чем Степан постучал. Мельник стоял на крыльце в исподнем, с лучиной, и глядел на троицу, как на грозовую тучу.
— Степан Акимыч? Ночью-то… Стряслось чего у хозяина?
— Стряслось, Корней. Затворы открывай. Все, разом.
Корней не понял. Потом понял, и лучина в его руке дрогнула.
— Это… это как же. Фрол Акимыч велел держать. Своим словом. Я и держу, через край уже идёт, я ночами по чуть сбрасываю, как уговорено…
— Фрол велел копить, а я велю выпустить. — Степан слез с коня. — Чего ты на меня смотришь? Я тебе кто? Хозяйский сын. На хозяйской мельнице. Открывай.
Корней не двинулся. Он был мужик битый жизнью и считал быстро: хозяйский сын, да не тот, что отдаёт приказы. Приказы отдавал старший. А этот, младший, ночью, с дружками и топором. Пришли они беду устроить, и за эту беду спросят с него, с Корнея.
— Не могу, Степан Акимыч. — Голос у мельника сел, но стоял он твёрдо. — Вода-то куда пойдёт, сам подумай. Вниз. Там плотина чужая, там люди у воды. Фрол Акимыч за такое с меня голову снимет, а Аким Захарыч… Ты батюшке сперва скажи. Воротится — скажи. Он велит, я открою хоть ночью, хоть днём.
— Ты мне батюшкой тыкать будешь? — Степан шагнул к крыльцу. — Ты, холоп, мне?
Степан плюнул и двинулся мимо крыльца, к запруде. Сам откроет, невелика наука, вороток крутить — не грамоте учиться. За спиной Корней что-то крикнул в избу, стукнула дверь, затопало. Когда Степан вышел на мостки, дорогу ему уже загораживали трое корнеевых сыновей. Заспанные, в исподнем, зато плечом к плечу. У старшего в руках темнел колун.
— Ну-ка брысь с дороги. — Степан пошёл прямо на них. — Брысь, сказал!
Они стояли. Молчали, сопели, пятились на полшага под его напором, однако строй держали, и за их спинами, у воротка, уже встал сам Корней, раскинув руки, как встают перед понёсшей лошадью.
Сзади подоспели свои. Прошка бросил коней и надвинулся на сыновей сбоку, грудью. Косой пристроился с другого края, с топором на плече, и щерился. Два строя сошлись на узких мостках вплотную, грудь в грудь, и пошла та самая толкотня, с которой начинается всякая мужицкая беда.
— Куда прёшь⁈ — орал Степан старшему в лицо. — На кого прёшь, смерд⁈ Я вам тут хозяин! Я!
— Стёпка, дави их! — верещал сбоку Косой.
— Батя, они к затворам!.. — Младший корнеев сын вцепился Прошке в рубаху, затрещало сукно.
— Не пущу! — Это уже Корней, страшно заорал от воротка. — Степан Акимыч, уймись! Ты чего задумал, щенок ты глупый, прости господи! Ты ж людей потопишь! Ты ж роду своему такое сотворишь, что ввек не отмоете! Отца дождись, отца-а!
Вот это «щенок» всё и решило.
Степан врезался в старшего сына плечом, сшиб с мостков в грязь, прорвался — и сцепился с самим Корнеем, за вороток. Мельник был жилистый, цепкий, он висел на затворе всем телом и не отпускал. Оторвать его не выходило никак.
— Косой! — прохрипел Степан через плечо. — К малым затворам! Руби чеки, я его держу!
Косой сорвался с места. Мостки загудели под сапогами, Корней рванулся следом, и Степан повис у него на плечах всем весом. Не удержал. Мельник пёр вперёд, как бык через сугроб, шагом, волоком, с чужим грузом на хребте. Жилистый был старик.
— Куды! — хрипел он. — Куды, ирод! Не смей!
У малых затворов тюкнуло по мокрому дереву. Раз, другой. Корней дёрнулся на звук, вывернулся из захвата, и ладонь его снова легла на вороток главного затвора. Вцепился. Пальцы побелели на железе.
Степан рвал его за ворот. Бил по рукам. Старик держал.
А потом в степановой руке оказался нож.
Он не помнил, как доставал его. Вот только что пальцы драли чужое сукно, и вот уже в них рукоять, тёплая от тела. Рука взмахнула сама. Наискось, сверху вниз.
