Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 13
— В семье? — не понял Тимка. — В какой семье?
— В нашей, Тимо. — Лоренцо снял с плеч дорожную котомку, стянул столичный кафтан, бережно свернул его и уложил сверху. Потом закатал рукава. — В нашей. Ты даже не представляешь, в какой большой семье ты живёшь. Ну? Куда вставать?
Глава 7
Вставать Лоренцо никуда не пришлось, потому что Тимка решил иначе.
— Мешки таскать у меня есть кому. — Он свистнул в два пальца, по-слободски, на всю запруду. — А вот твоя голова нужна мне прямо сейчас. Садись, брат. Будем думать, и думать быстро, у меня каждый час на счету.
На свист собрались быстро. Дед Велишка вышел из мельницы, вытирая руки о запон, и оглядел Лоренцо без восторга, потому что чужих людей принимал через недоверие. Данила подошёл от амбара с топором за поясом. А со стороны деревни как раз подъезжал на телеге Пахом, которого с утра ждали из уезда, и по его хмурому лицу Тимка ещё издали понял, что хороших новостей староста не привёз.
Расселись на брёвнах у самого колеса. Колесо ворочалось медленно и натужно, и слушать его было тошно всем.
— Рассказывай, Пахом Ерофеич. Что в уезде?
— Плохо в уезде. — Пахом снял шапку и помял её в руках. — Сначала про землю. В управе я был, у писаря. Бумагу на аренду написать можно, порядок такой есть. Только земля колычевская, и без согласия самого Колычева писарь за перо не возьмётся. Так и сказал, привезёшь хозяйское слово, оформлю хоть завтра.
— Понятно. А второе что?
— А второе хуже. Наши мужики, которые к Колычеву жаловаться ходили, насчёт воды. Я их на обратной дороге встретил, они как раз возвращались. — Пахом помолчал. — К самому Акиму Захаровичу их не пустили. Сказали, хозяин в отъезде. Вместо него к воротам вышел старший сын, Фрол. Вежливый, улыбается. Выслушал их и говорит, про воду знаю, лето ожидается сухое, вот и копим пруды на всех мельницах, отец так распорядился. Вернётся отец, я ему вашу жалобу передам, слово в слово. Идите, добрые люди, домой.
— Слово в слово он передаст, — медленно проговорил Тимка. — Ну да. Конечно.
Он отметил про себя странную вещь. Удивления не было, ни капли. Всё, что теперь шло к Колычеву и от Колычева, проходило через один рот. Пожаловаться некому.
— Ладно, про этот рот поговорим после. — Он хлопнул ладонями по коленям. — Теперь про наше колесо. Ночные сбросы нас кормят, но впроголодь. Я посчитал, на одном ночном помоле мы купеческие записи вытянем хорошо если наполовину. А через седмицу и того не вытянем, потому что люди ночами не спать не смогут, они не железные. Думайте, мужики. Как крутить колесо, когда воды осталось полреки?
— А чего тут думать. — Дед сидел чернее тучи и смотрел на свою обмелевшую реку, как на покойницу. — Никак, пекарь. Мельница от воды живёт. Нет воды, и мельницы нет, хоть ты тресни. Десять лет я её ждал. Дождался. И опять Колычев мне реку перекрыл, только теперь по-умному.
— Погоди хоронить, дед. Лучше вспомни одну вещь. Ты мне рассказывал, что отец твой любил расспрашивать проезжих про мельничное дело. И что-то там было про особенные колёса. Помнишь?
Велишка покосился на него из-под бровей и ответил нехотя, через силу.
— Помню. Отец говорил, есть в дальних краях колёса, которые крутит не течение, а вес воды. Нашему колесу вода в бок бьёт, разгоняет его. А тем — льётся сверху, в ковши. Ковш наполнился, потянул вниз, колесо и пошло. И отец божился, что такому колесу много воды не надо вовсе. Было бы откуда падать. — Дед пожевал губами и махнул рукой. — Только сказки это, Тимофей. Кто же воду наверх поднимет. Она вниз течёт, дура, и всегда текла.
И тут Лоренцо выронил травинку, которую жевал.
До этого он слушал вполуха, потому что в мельничных делах понимал мало и честно это признавал. А теперь он смотрел на деда во все свои чёрные глаза, и рот у него открывался медленно.
— Это не сказки, — сказал он. — Деда. Какие сказки. Это мой дом.
— Чего — дом?
— Дом! Юг! — Лоренцо сорвался с бревна, и его понесло, с руками, с пальцами, со всей южной музыкой. — У нас летом нет воды! Совсем нет, наши реки летом — тьфу, курица вброд перейдёт! А мельницы мелют, деда. Всё лето мелют. Знаешь почему? Потому что вода у нас идёт поверху. По мостам. Давние люди построили каменные мосты через всю долину и пустили по ним воду с гор в города. Представь мост, только по нему не телеги едут, а бежит вода. Я мальчишкой на такой мост залез, отец меня потом выпорол, до сих пор с любовью вспоминаю… И где вода нужна, там её роняют с моста вниз. А внизу ставят колесо с ковшами. Вода падает, ковши тяжелеют, колесо идёт, как бык в плуге. А речка под тем колесом такая, что я её переплюну, и мне даже разбегаться не надо.
Он перевёл дух, оглядел притихший совет и закончил почти обиженно.
— Я думал, это везде так устроено. Я думал, вам просто нравится, когда в бок.
Тимка сидел очень прямо. Внутри у него расходилась радость. Потому что к дедовой памяти и мостам Лоренцо сейчас пристало третье, отцовское. Сашка говорил ему это ещё в столице, над чертежом бурата, между делом. В воде работает не сила, а вес, Тимофей. Мельницы разные бывают.
Он молча поднялся, взял с мостков черпак и зачерпнул из обмелевшей реки. Потом подошёл к своему полудохлому колесу и выплеснул воду сверху, с высоты плеча, прямо на верхнюю плицу.
Колесо качнулось. Совсем чуть, на вершок, но качнулось, и это видели все.
— Река у нас пока есть, — сказал Тимка в полной тишине. — Половина реки, а есть. И запруда есть, и высота при ней. Мы эту воду просто не с той стороны подаём, мужики. Колычев нам её урезал. А мы остатки пустим сверху. Ставим жёлоб, от запруды, на козлах, выше колеса. Плицы обшиваем в ковши. И пусть он тогда хоть всю реку к себе в пруд сольёт. Нам хватит и той, которую он нам из милости оставил. Потому что весу всё равно, дед, широкая река или узкая.
Дед Велишка смотрел на колесо. Горе сходило с него на глазах, а на освободившееся место вставал азарт, от которого Тимке сразу стало легче дышать.
— Жёлоб, — проговорил дед, пробуя слово на зуб. — От гребня, с наклоном. Саженей пять выйдет. Ковши снизу подшить, это день работы, если рук хватит… — Он вдруг повернулся к Лоренцо всем телом. — А ну сядь ко мне, южный. Сядь, говорю, и рассказывай про ваши мосты. Всё, что видел. Какой наклон у воды был, глубокий ли лоток, куда лишнюю воду девали.
— Деда, я же их не строил. Я только лазил.
— Вот и расскажешь, что углядел, пока лазил. — Велишка уже разгребал прутиком землю под чертёж. — А чего не углядел, то я своей головой дострою. Данила! Зови плотников, всех, и лес пусть везут от амбара. Пахом! На тебе зерно принимать и дела делать пока мы строим. Тимофей!
— Тут я, дед.
— Поднимай деревню. Всю. — Дед глянул на него снизу вверх, от своего чертежа в пыли, и глаза из-под седых бровей блеснули молодо и зло. — Ну что, пекарь. Говорил, что твой отец никогда не дерётся там, где его ждут?
— Говорил, дед.
— Вот и подерёмся.
Такого Замошье не видело даже в день, когда катали отцов бегун.
К часу пополудни берег у мельницы напоминал муравейник, в который сунули палку. Данила привёл плотников. Лес от амбара везли на двух подводах. Дед Велишка стоял над своим чертежом в пыли, как воевода над картой. План был прост на словах и зол на деле. От гребня запруды до колеса — пять саженей лёта, и эти пять саженей жёлоб должен пройти по воздуху, на козлах, с ровным падением, чтобы вода пришла на колесо сверху и легла в ковши.
— Козлы ставим четверо, — распоряжался дед. — Первые на сухом, у гребня. Вторые и третьи в воде стоять будут, на отмели. Четвёртые у самого колеса. Высоту я каждому колышком отбил, гляди не перепутай, Данила. Жёлоб собираем на берегу, звеньями, желоба внахлёст по ходу воды. Поняли? Ну, с Богом.
И пошло.
Тимка за свою жизнь повидал всякую работу, но такой злой и весёлой не видел никогда. Стучали топоры в восемь рук. Бабы носили еду прямо к козлам, и мужики ели стоя, не выпуская инструмента. Пацанва таскала гвозди и помогала по мелочи. Лоренцо, переодетый в простую рубаху, оказался наверху раньше всех, на перекладинах, потому что по мостам он лазил с детства и высоты не боялся вовсе. Он принимал снизу желоба, прикладывал, орал вниз что-то на смеси двух языков, и плотники понимали его через раз, но понимали.
