Провал (СИ), стр. 3

Секрет, который он должен узнать первым.

Глава 2

Дыхание горы

Лес кончился на высоте около семисот метров, уступив место курумнику — полю из серых валунов, наваленных друг на друга так, будто какой-то великан рассыпал здесь строительный мусор и забыл убрать. Громов шёл по нему уже третий час, и тело держало ритм, выработанный за пятнадцать лет ходьбы по местности, которая не прощает ошибок.

Он читал землю так же, как когда-то читал оперативную обстановку. Каждый камень оценивался за долю секунды… — устойчив или качается, сухой или скользкий после утренней росы, даёт ли опору под нагрузкой рюкзака. Взгляд скользил на три шага вперёд, автоматически прокладывая маршрут между валунами, минуя те, что казались подозрительно ровно уложенными- верный признак пустоты под ними… Спина почти не болела, она отзывалась глухой тяжестью на каждом резком движении, за три года он привык к постоянному, тянущему неудобству, своевременно требующего остановки. Пока сигнала не было.

Рюкзак весом в двадцать восемь килограммов давил на плечи неравномерно — титановые вставки в разгрузочной системе брали часть нагрузки на бёдра, но с каждым часом переносили её обратно на позвоночник, туда, где раньше не было металла. Громов давно перестал считать это неудобством. Это было просто ценой — фиксированной, известной заранее, а известная цена всегда выгоднее неизвестной.

Северный Урал в конце августа был двуличен. Внизу, в долинах, ещё держалось лето — жёлтая трава, комары, тёплые вечера. Здесь, на границе леса и гольцов, воздух менял характер каждые сто метров подъёма — то парная духота распадка, то внезапный ледяной сквозняк с перевала, будто гора дышала неровно… через раз… Лишайник на камнях менял цвет от серо-зелёного к почти чёрному там, где на скалы попадала тень… Громов машинально отмечал эти переходы… Эта привычка выработалась у него за годы работы, правильное понимание ситуации помогало вылезти из множества опасных ситуаций. Громов остановился у гряды скал, снял рюкзак на пять минут… — не потому, что нуждался в отдыхе, а потому что разведка местности требовала времени, а не спешки… Отсюда, с высоты, открывался вид на проталину, ведущей к его к нужному квадрату — трём безымянным лощинам, сходящимся у подножия скального массива, который на картах обозначался никак не обозначался… Он достал бинокль, привычно прошёлся по горизонту слева направо, запоминая места, где природа создала естественные укрытия…Многолетняя привычка — сначала пойми, кто может тебя видеть, потом иди.

Никого… Ни дымка костра, ни блеска металла, ни следа человеческого присутствия в радиусе обзора… Хорошо… Тишина такого рода нравилась Громову больше, чем любая компания…

Воздух был другим и пахло по другому — камнем, мхом, ледяной водой из невидимых ручьёв под курумником…

Где-то далеко внизу треснула ветка — вероятно, олень или росомаха, — и Громов машинально отметил направление звука, хотя опасности в этом уже не было пятнадцать лет. Профессиональные рефлексы не спрашивали разрешения работать. Он присел на плоский камень…Достал термос… Сделал несколько глотков крепкого чая и позволил себе редкую роскошь — просто смотреть.

Отсюда, с высоты, Урал разворачивался слоями… Ближний план показывал острые серые зубья курумника, на среднем виднелась тёмно-зелёная щетина тайги, спускающаяся в долины, в дали узнавалась сизая дымка горизонта, где горы растворялись в небе без видимой границы… Громов не был поэтом, ему было сложно описать раскинувшуюся красоту безмятежной природы, но что-то в этом безлюдном масштабе давало ощущение, которого он не находил больше нигде, ощущение, что мир существует независимо от того, нужен ты ему или нет, и в этом была честность, которой так не хватало среди людей…

Он поднял рюкзак, поправил лямки и двинулся дальше, забирая западнее, туда, где по карте начинался подход к его безымянной точке. Курумник постепенно сменился разреженным березовым криволесьем, искорёженным ветрами до самой земли, а затем — открытым скальным гребнем, откуда открывался прямой вид на цель.

За семнадцать километров от места, где находился Громов, в распадке у реки Вижай, лагерь геологической экспедиции просыпался к утренней сваре — привычной, как утренний кофе, только куда более громкой.

— Мы не пойдём через северный кулуар, Виктор Палыч, — сказала Марина Соколова, не поднимая головы от карты, разложенной на раскладном столе. — Там осыпь после весеннего паводка. Я смотрела спутниковые снимки на прошлой неделе, склон сместился минимум на полметра.

Виктор Палыч Ковригин, научный руководитель экспедиции и человек, привыкший, что аспиранты слушают, а не спорят, скрестил руки на груди с видом человека, для которого этот разговор уже закончен пять минут назад.

— Соколова, у нас план на три точки за два дня. Через южный обход мы теряем целый день пути. Институт оплачивает вертолёт до пятницы, не позже.

— Институт может оплачивать что угодно, но склон от этого не перестанет ползти. — Марина наконец подняла взгляд, и в серых глазах с зелёным ободком не было ни капли почтения к званию собеседника, только сухое раздражение человека, вынужденного объяснять очевидное. — Я не говорю, что план плохой. Я говорю, что план не учитывает то, что случилось на этом склоне за последние четыре месяца. Данные устарели, и вы это знаете не хуже меня.

— Данные устарели, — повторил Ковригин с той характерной интонацией, которую взрослые приберегают для младших, слишком уверенных в себе. — Соколова, я хожу этим маршрутом пятнадцать лет.

— И пятнадцать лет назад склон был другим. — Марина не повышала голоса, что почему-то раздражало собеседника сильнее, чем если бы она кричала. — Я не прошу отменить экспедицию, Виктор Палыч. Я прошу два часа на разведку южного варианта, прежде чем мы поведём группу под потенциальный обвал ради того, чтобы успеть на вертолёт.

Вокруг стола собралось ещё трое студентов-практикантов, деликатно делавших вид, что заняты своим снаряжением, а не наблюдают за перепалкой с интересом зрителей теннисного матча. Один из них, долговязый третьекурсник по фамилии Стеблов, тихо шепнул соседке — ставлю банку тушёнки, что Соколова выиграет, и получил в ответ такой же тихий смешок согласия,за два года практики никто из младших ещё не видел, чтобы Марина уступала в споре, где на кону стояли цифры, а не мнения.

Ковригин обвёл практикантов взглядом, ища поддержки, и не нашёл — молодёжь предпочитала не выбирать сторону при начальстве, но и переубеждать Соколову никто не спешил, потому что за два года практики все успели усвоить: если Марина упёрлась в цифры, спорить бесполезно, проще проверить.

— Хорошо, сказал он наконец. Два часа. Но если южный вариант не короче на карте, чем на бумаге, идём по плану.

— Договорились. Марина уже сворачивала карту, готовясь к нужной проверке. Она не хотела рисковать, это не входило в ее планы. Упрямство, которое коллеги за глаза называли одержимостью, было для неё простой вещью, если цифры не сходятся, их нужно проверить, а не подстроить реальность под расписание вертолёта…

Она закинула рюкзак с оборудованием на плечо и пошла к южному распадку, не оглядываясь, слушают её или нет. Мозоли на руках от карабинов и верёвок напоминали о десятках подобных споров за последние три года аспирантуры, ни один из споров не научил её молчать, когда молчание стоило кому-то жизни или здоровья…

Тропа к южному распадку шла вдоль каменистого русла пересохшего ручья, Марина, шагая первой, машинально сверяла рельеф с картой в голове. Через двадцать минут ходьбы она остановилась у расщелины в скале, не той, что искала, — случайной, безымянной, — и присела на корточки, разглядывая едва заметное движение воздуха у самого её основания.

— Здесь дует, — сказала она вслух, скорее себе, чем подошедшему следом Стеблову.

— Ну, пещера, дышит, обычное дело, — пожал он плечами, поправляя лямку рюкзака.