Провал (СИ), стр. 17

— Здесь, — Ковригин обвёл рукой пустеющий склон, тон которым он произнёс это слово, был ближе к недоумению, чем к злости, — практически ничего нет. Пропавший человек, вероятно мёртвый, и дыра в земле, которую уже осмотрели профессионалы. Что ты рассчитываешь найти, чего не нашли семнадцать спасателей с оборудованием?

— Не знаю, — сказала она честно. — Но я нашла у входа снаряжение, разложенное человеком, который не паниковал. Я держала в руках верёвку, обрезанную не потёртостью, а чем-то острым. И я видела в шахте участки породы, которые не должны выглядеть так, как выглядят. Семнадцать спасателей искали тело за три дня по бюджету. Я могу позволить себе искать ответ без бюджета и без трёх дней.

Ковригин долго молчал, глядя на неё, и Марина увидела в его взгляде то самое выражение, которое видела уже не раз, — не согласие, но и не готовность спорить дальше с человеком, чьё упрямство давно перестало быть проблемой, а стало просто фактом её характера, с которым проще смириться, чем бороться. За три года совместной работы он усвоил простую вещь: спорить с Соколовой о цифрах бесполезно, если у неё уже есть цифры на руках, а спорить о характере — тем более, потому что характер не переспоришь.

— Ты понимаешь, что я не могу официально это разрешить, — сказал он наконец, тоном человека, ищущего компромисс между уставом и здравым смыслом. — Одиночное пребывание в горах поздней осенью, без связи, у объекта с историей несчастного случая. Если с тобой что-то случится, институт не сможет сказать, что послал тебя туда.

— Институт меня туда не посылал, — сказала Марина. — Институт отпустил меня в законный отпуск, и то, что я делаю в свой отпуск, — моё дело.

Что-то в этой формулировке заставило Ковригина невольно усмехнуться — коротко, устало, без веселья, но и без прежнего раздражения.

— Ты всегда находишь формулировку, после которой мне нечего возразить, — сказал он. — Хорошо. Три дня. Если через три дня ты не выйдешь на связь по рации, я сообщаю в МЧС официально, что здесь ещё один человек без присмотра, и тогда вертолёт прилетит уже за тобой. Это понятно? Понятно, сказала она.

Он ушёл той же дорогой, не оглядываясь, шагом человека, сделавшего всё, что мог, и передавшего решение тому, кому оно по праву принадлежит… Практикант, шедший за ним, обернулся один раз, посмотрел на Марину с чем-то средним между восхищением и тревогой, и тоже ушел.

Марина осталась одна.

Дни пятый и шестой она провела методично, тем же способом, каким вела бы полноценное полевое исследование, только теперь без напарника, без расписания вертолёта и без чужих сроков, довлеющих над темпом работы.

Она перенесла палатку на тот самый карниз, где раньше стояла палатка Громова, не из сентиментальности, а потому что это было тактически лучшее место на склоне, то же самое, которое выбрал бы любой опытный человек в горах: обзор на подход, укрытие от ветра, близость к расщелине. Она заново расставила приборы, без спешки, следуя привычному методичному ритуалу, который в полевых условиях заменял ей утреннюю разминку. Анемометр установила на штативе у входа, а термощуп с длинным кабелем опустила в глубину, -насколько позволял провод. Независимо от времени суток, каждые три часа Марина проводила замеры, и заносила показания в блокнот. Воздушный поток оставался стабильным, она уже знала это, помнила по наблюдениям первого вечера, четыре дня назад. Но повторная методичная проверка была неотъемлемой частью работы, а не простой формальностью. Двенадцать секунд вдох, двенадцать выдох, теплый воздух на выдохе, ощутимо холоднее на вдохе, -ритм, для которого метеорология не находила объяснения.

Между замерами она опять прошлась вдоль расщелины — только теперь уже не спеша. Внимательно зарисовала каждую трещинку в породе, каждую деталь рельефа… Она фотографировала местность и сверяла свои наблюдения с архивными данными геологической службы, -эти данные она загрузила заранее, пока связь была еще доступна.

На исходе пятого дня резко похолодало, с той внезапностью, с какой горы иногда сбрасывают остатки лета в одну ночь, с востока натянуло низкую облачность, ветер сменился на северный — и к утру шестого дня иней покрыл камни курумника белёсой коркой, непривычно ранней даже для этой высоты… Марина, проверяя метеостанцию на телефоне, отметила похолодание почти машинально — около нуля ночью, с заморозком на открытых участках, и это была одна из тех деталей, что она фиксировала наравне с прочими данными, не додумывая её значения до конца.

Додумала она это значение вечером того же дня, когда, как обычно, поднесла термощуп к устью расщелины для очередного планового замера.

Плюс девятнадцать градусов Цельсия.

Она моргнула, посмотрела на прибор ещё раз, проверила калибровку — стандартная процедура для новичка, которую опытный полевой специалист выполняет на автомате, не задумываясь, просто потому что первая реакция на невозможное число — заподозрить прибор, а не реальность. Калибровка была в порядке. Прибор работал штатно, как работал последние два года экспедиций.. Марина села на камень рядом с расщелиной и сопоставила факты. Она сделала вывод: перед ней не аномалия измерения, а факт, который пока не находил объяснения.

Около нуля снаружи, зафиксированные метеостанцией меньше часа назад, — заморозок для конца августа на такой высоте случался, но был на границе обычного. Плюс девятнадцать из щели в скале, на глубине, которая, по всем данным прошлых экспедиций в подобных карстовых системах Северного Урала, не поднималась выше плюс шести-семи градусов даже в разгар лета. Стабильные плюс девятнадцать. При инее, покрывшем камни этой же ночью.

Это было невозможно. И именно поэтому она знала — теперь уже наверняка, — что не уедет отсюда через три дня, как обещала Ковригину, пока не поймёт, откуда берётся это тепло.

Глава 9

Первый урок

Кресло исследователя оказалось не креслом в привычном смысле, а формой, которая подстраивалась под тело в момент контакта, — Громов сел, поверхность под ним мягко просела, повторяя контур спины, бёдер, затылка, с точностью, которую не смог бы обеспечить ни один земной эргономический дизайн… Он помедлил секунду, оценивая ощущение с той же настороженностью, с какой оценивал бы незнакомое кресло в чужом кабинете, привычка проверять обстановку прежде, чем довериться ей… Зал исследовательского блока вокруг был тихим. Тише, чем медблок или зал регенерации, — будто само помещение было спроектировано для сосредоточенности, а не для активности… Ряды других кресел, похожих на то, в котором он сидел, уходили вдоль стен, тёмные, неактивные, ожидающие пользователей, которых не было уже восемьсот лет. Громов на секунду представил, как это место выглядело при полной нагрузке — десятки, а то и сотни исследователей, погружённых в тот же процесс, что предстоял ему, и отогнал эту мысль как непродуктивную… Сейчас имело значение только одно кресло.

— Готов, — сказал он вслух.

— Подтверди согласие, — ответил Архон.

— Устно, для протокола. Подключение к обучающему контуру, базовый уровень доступа, возможность прервать сессию в любой момент без последствий для здоровья.

— Подтверждаю.

Он ожидал чего‑то ощутимого — укола, прикосновения электрода, физического контакта. Годы, проведённые за чтением статей о нейроинтерфейсах, прочно закрепили в сознании образ проводов и датчиков. Вместо этого по вискам прошла лёгкая прохлада, будто кто-то плеснул холодной водой на кожу, не касаясь её физически…

А потом началось чтение.

Не в смысле букв перед глазами, ничего подобного не появилось, экран остался тёмным, а кресло — креслом… Информация приходила сразу, целиком, минуя стадию слов, минуя даже стадию образов в привычном порядке: сначала общее ощущение факта, затем его детали, разворачивающиеся не последовательно, а одновременно, — как будто он всегда это знал и просто вспоминал, а не узнавал впервые…

Громов замер, оценивая ощущение с профессиональной методичностью, — не поддаваться, не тонуть в потоке, держать якорь собственного сознания на поверхности, и понял, на что это похоже, — на чтение книги со скоростью мысли, без необходимости произносить слова про себя, без задержки на распознавание символов… Информация просто становилась частью того, что он знал, с той же естественностью, — с какой становится частью памяти пережитое лично.