Корни обнажаются в бурю, стр. 7

– Да ты что, Ирка, – сказал он от смущения грубовато. – Это все не так, я тебя, наверное, не видел или работа какая была… Неужели ты в самом деле обиделась?

Она промолчала, глядя на небольшое светлое пятно у края неба, оставшееся от перебродившей зари, и, чтобы не дать ему сказать что-нибудь еще, спросила, удерживая руки на коленях и слегка шевеля пальцами:

– Тебе Генка Калинин пишет? Слышно, он матросом стал.

– Да, на сейнере, – с некоторой растерянностью отозвался Александр. – Последний раз все селедкой восхищался. Что ты его вдруг вспомнила?

– Так. Из вашего класса один ты остался в поселке, все разъехались. Да и тебе, наверное, в армию скоро.

– Не знаю… Возможно, еще и не возьмут.

– Кто знает. Хорошо бы… Впрочем, не знаю, хорошо это или нет, тебе, пожалуй, было бы полезно, пообтерся бы немного, а то ведь ты медведь медведем, кроме себя, ты никого больше не видишь и ни о ком не думаешь.

Он, не перебивая, слушал ее все с большим интересом: вначале в нем шевельнулась обида за ее холодность, какой-то чужой, посторонний взгляд, но он и сам хорошо знал, что она права; она ему сейчас еще больше нравилась своей резкостью и открытостью.

– А ты сама, – сказал он медленно, – что будешь дальше делать? Ты вроде в педагогический хотела?

– Нет, я никуда не поеду, – тихо и твердо сказала она, как о деле давно решенном, и от этих ее будничных, простых слов он почувствовал себя хорошо и покойно.

– Почему? – спросил он, глядя на нее с затаенной нежностью и стыдясь этого, и она промолчала, но глаз не отвела, и оба смутились; ей показалось, что опять он придвинулся слишком близко; слегка отстранившись, она зябко повела плечами, сразу чувствуя отчуждение к нему; как-то странно, подумала она, ведь совершенно чужой человек, а хочется быть рядом и разговаривать, и он словно чего-то ждет, да ведь она знает, чего он ждет, все они, мальчишки, такие, даже стыдно подумать об этом.

В поселке пахло дымом, запоздавшие хозяйки готовили ужин и громко, иногда через улицу, переговаривались, выкладывая свои домашние новости.

– Мальчишкой я часто рвал штаны, – сказал Александр. – Здорово доставалось, бывало, от матери.

– Интересно, – отозвалась Ирина. – К чему вот только такое приятное воспоминание?

– Да просто потому, что сейчас мне в таких случаях не попадает.

– Наверное, стоило.

– А мне жалко. Знаешь, иногда хочется вернуться куда-то назад, ведь все было так просто, оказывается. Только я не думал об этом. Ты, например, думала о любви? – спросил он, удивляясь своей нерешительности, он чувствовал себя так, словно впервые встретился с нею, а раньше ничего не было. – По-настоящему, по-серьезному, раньше ведь все это так… детство.

– Любовь – это жизнь, – уверенно сказала Ирина.

– Травка тоже живет, и рыбка плавает, – сказал он неопределенно.

– Взбалмошный ты, Сашка. Иногда я тебя совсем не понимаю.

– Зря ты меня видишь как-то очень уж лохматым.

– Ты раньше понятнее был, хотя это вопрос, конечно, другой, – сказала она, однако отмечая про себя его слова. – Помнишь, как ты хвастался мне первой получкой? У тебя такие глаза были… Я чуть не рассмеялась.

– Помню. Семьдесят четыре рубля. Теперь я зарабатываю до двухсот, свои деньги есть, а все равно жаль детства. Бывало, мать принесет конфет-подушечек – такая радость! Скажи, Ирка, почему человеку всегда чего-нибудь не хватает? Что ему нужно… понимаешь, чтобы он совсем был доволен.

– Как раз этого ему, наверное, и не надо, – ответила она.

Александр поглядел на нее, поправил сползавший с плеча пиджак.

– Ишь ты… может, ты и права. Слушай, Ирка, давай сходим в клуб.

– Я не пойду.

– Как хочешь, – сказал он с деланым равнодушием. – А я пройдусь, я сегодня отоспался. Ну пойдем, чего ты, в самом деле?

– Я же сказала… Иди, сегодня танцы, я объявление видела. Отчего бы тебе не сходить? В самый раз – все в сборе.

– Опять намеки?

– Что ты… Разве я имею право? Просто мне некогда, стирки много набралось.

– Ладно. Спокойной ночи, Ирина.

– Спокойной ночи.

Они разошлись, не решившись подать друг другу руки, и оба не понимали – почему, и только Ирине захотелось догнать его и пойти рядом, и она, упрямо сведя брови, стала считать шаги до своего дома, шла и считала, и все кругом было для нее привычное и свое, и она скоро успокоилась.

7

Возвращаясь домой ближе к полуночи, Александр бездумно насвистывал немудрящую песенку; было свежо, по сторонам темнели спящие дома, широкие ветровые полосы неясно перечеркивали небо. «К погоде», – подумал он, останавливаясь и напряженно присматриваясь: впереди на дороге что-то темнело. Он подошел ближе и различил сидящего человека, сразу подумал о Васильеве, и хорошее настроение словно ветром сдуло, он подошел ближе, присел на корточки и спросил удивленно и с досадой:

– Павлыч, ты?

В ответ раздался хриплый смешок. Васильев засмеялся прямо в лицо Александру, и тот невольно поморщился от едкого водочного перегара.

– А, это ты, Сашка? – сказал Васильев, делая руками вокруг себя что-то непонятное. – Видишь, шел домой и присел на минутку отдохнуть. Ты иди себе, иди, не мешай.

– Хватит, Павлыч, вставай, пойдем домой.

– Э-э, постой. Ты что – не один? Кто это с тобой?

Присматриваясь, Васильев тяжело ворочал головой.

Александр, морщась, отмахнулся от липших к лицу комаров, пытался приподнять Васильева, захватив его сзади под мышки, но тот упирался, растопыривая локти, и опять оседал на землю.

– Тебе же на работу завтра, вставай, – убеждал Александр. – Да и нельзя же тебя так бросить, комары за ночь сожрут.

– К черту, всего не переделаешь. Я больше не работаю, все. – Васильев сгреб с дороги пыль, неловко завернул руку себе за голову. – Вот посыплю пеплом дурацкую свою голову – и в Иерусалим…

Александр оттолкнул его руку.

– Вставай, хватит, какой еще Иерусалим?! Я тебя домой лучше отведу.

– Домой? Нет, ты постой, братец, ты разве знаешь, где мой дом? Не знаешь ты ничего.

– Да вон же рядом стоит, рядом, налакался же ты, – сказал Александр, не зная, что делать, и вдруг услышал какие-то непонятные звуки, похожие на частую, судорожную икоту.

Васильев не то засмеялся, не то заплакал и все никак не мог успокоиться.

Александр присел рядом с ним и спросил:

– Ты что, притворяешься, Павлыч?

– Упаси бог, сроду не притворялся. Это ты сам сказал, что дом вон он – рядом.

– Ну а где же он?

– Это, Сашка, всего лишь куча бревен, а дом у человека в нем самом, конечно, если он есть, этот дом.

– Ладно, хватит чудить. – Александр подхватил его под мышки и поставил на ноги. Где-то пропел ранний петух, и ему отозвались другие по всему поселку, разноголосо и бойко.

– Ишь, стервецы, – пробормотал Васильев, наваливаясь на плечо Александра. – Радуются. А потом их – во щи или в студень. Пробовал когда-нибудь куриный студень?

– Конечно, вкусная штука, мать как-то варила.

– Чего?

– Спать, говорю, пора.

– Если свиней не есть, брат, они так расплодятся, что сожрут всех людей. Ты думаешь, я пьян?

– Нет, ты как стеклышко, перегруза никакого.

– A-а, не веришь, ну так смотри.

Оттолкнув от себя Александра, он покачнулся и остался стоять тяжело, точно пробуя крепость земли.

– Видишь?

– Не слепой.

– То-то… А теперь ступай спать.

Покачнувшись, Васильев повернулся к своему дому спиной и пошел не оглядываясь.

Александр догнал его и попросил:

– Подожди, Павлыч, дай закурить.

Васильев на ходу поискал по карманам и коротко бросил:

– Дома должны быть. Слушай, а почему директор стал к вам захаживать частенько?

Остановившись, он взял Александра за борт пиджака, и тот увидел тусклые белки глаз Васильева и, обняв его за плечи, придерживая, стронул с места и повел, все время повторяя: «Ну пошли, пошли, Павлыч, хватит», и Васильев молчал, и, казалось, успокоился, и только перед самым домом еще раз остановился, развел руками и спросил: