П.С.И.Х.0 Том 3 (СИ), стр. 19
— Тихонова! — позвал Савельев с середины тропы. — Мы верим в тебя!
Наши снова взорвались хохотом.
Варя обернулась, посмотрела на него, затем на меня, и, кажется, сделала какой-то вывод, потому что больше к нам не поворачивалась.
Судья подняла карточку.
— Восьмерка.
Варя взяла веревку. Я не успел заметить, что именно она сделала руками. Судья, по-моему, тоже. Некий узел уже висел и чуть покачивался.
— Булинь.
Готово.
— Схватывающий. Прусик.
Женщина еще не договорила слово «прусик», а Варя уже отпустила веревку и подняла руки. Судья взяла узел, потянула, покрутила, проверила на затягивание и что-то записала.
— Штык с двумя шлагами. Двойной проводник. Стремя. Австрийский проводник.
Варя вязала так, будто карточку ей показывали заранее. Пальцы двигались отдельно от остальной Вари, а сама она в это время смотрела в сторону, поверх стола, и, вроде, один раз даже зевнула. Восемь узлов заняли у нее, по-моему, меньше минуты. Следующий участник, здоровый парень из другой школы, кое-как справился с тремя и завис на четвертом.
— Первое место в личном зачете. — судья вписала фамилию в верхнюю строчку. — Пока что. Но я бы не переживала.
Варя кивнула и отошла к нам, не меняя выражения лица. Класс встретил ее так, будто она с войны вернулась. Ее хлопали по плечам, Савельев обнял ее и приподнял, а Жека объявил, что теперь она Варька Узел. С большой буквы. Как имя собственное.
— Впечатляющий навык. — похвалил ее я, когда шум немного улегся. — Хотя некоторые узлы выглядели одинаково.
— Они все разные. — Варя посмотрела на меня так, как я, наверное, попытки с третьей смог бы взглянуть на человека, не различающего собаку и стул. — Восьмерка не развязывается под нагрузкой. Булинь не затягивается. Прусик едет по веревке, когда нужно, и держит, когда не нужно.
— Да ты и правда эксперт.
— Да, я. — кивнула она, слегка потупив взор.
В этот момент я и увидел Алену.
Она стояла на соседней станции, метрах в тридцати, возле таблички с надписью «Растения», и держала в руках стопку ламинированных карточек.
Уже подрядилась помочь кому-то на этапе? Или выведывает секретную информацию?
Наши взгляды встретились, и в ту же секунду ее брови сдвинулись, губы сжались в ровную линию, и она резко развернулась ко мне спиной. Все вместе заняло меньше времени, чем Варин булинь.
То, что Алена на меня обижена, я уже знал. На выяснение этого у меня ушла почти неделя, штук шесть безответных звонков и три разговора на «вы». Вероятность, говоря языком Психо, я для себя оценивал как стопроцентную.
Загадка была в другом.
Обида, согласно источникам из интернета, со временем должна была уменьшаться, а эта, судя по бровям, за неделю только окрепла. И что с ней делать, в интернете тоже не объясняли. По крайней мере, ничего, что работало бы на географичках.
Я остался стоять на месте. Идти к ней сейчас, с выводком детей за спиной, в мои планы не входило.
— Роман Дмитриевич, костер. — напомнила Варя, уже разворачивая класс. — Там Кати идут, надо болеть.
— Пойдемте.
Станция костра стояла на отшибе, на голом песчаном пятачке, где организаторы заранее выложили круг камней, чтобы никто не устроил пожар всероссийского масштаба. Рядом высилась куча сушняка, пучок бересты и стопка консервных банок с водой, налитой до половины.
Судья — пожилой мужчина с обветренным лицом и коробком в руке — объяснил правила коротко: одна спичка, и вода в банке должна закипеть, время засекается с чирканья. На запасные спички в ведомости имелась отдельная графа, судя по его тону, еще никому не принесшая счастья.
Обе Кати как раз приступали, и начали они довольно грамотно. Ярош ломала сушняк на щепу, Мурзагалиева выкладывала из щепы шалашик, а бересту они скрутили в жгут и сунули вглубь. Банку с водой держали поблизости.
Судья кивнул и протянул коробок.
Первая спичка с шипением вспыхнула, однако при попытке поднести ее к бересте неожиданно налетел ветер. Не сильный. Но спичке хватило. Огонь лег на бок, задергался и превратился в дым.
— Вторая. — судья сделал пометку.
Вторая спичка продержалась дольше. Кати заслонили домик спинами, Ярош расстегнула куртку для увеличения площади, Мурзагалиева готовилась подкладывать щепу, но ветер, похоже, играл против нас, потому что вновь не дал поджечь бересту.
Послышались вздохи и цоканье, а Психо выдал каскад сообщений о досаде и разочаровании моих подопечных.
— Давайте, девочки. — сработал на задание я. — Я в вас верю.
— Третья. — судья черкнул у себя в планшете. — Дальше уже без зачета.
И тут я почувствовал ветер.
Не так, как все предыдущие девять лет, когда он просто касался моей кожи, а по-новому. Так же, как ощутил его в прошлое воскресенье в тупике за рестораном. Он уперся мне между лопаток, тугой и упругий, будто кто-то подставил мне под спину ладонь. Я знал, откуда он пришел и куда направится дальше, и мне ничего не стоило на него повлиять.
Всего лишь поднять руку — нет, даже просто чуть повести кистью, — и ветер сменит курс, обойдет стороной камни и полетит дальше, будто ничего и не было. А домик из веточек разгорится с одной спички.
Волосы на предплечьях встали дыбом. Пальцы сами собой сжались в кулаки.
Я сунул руки в карманы.
Не считая кучи мелких огрехов, на мне висело нападение на двух сотрудников ДРС при исполнении. За это уже полагалось Забвение. Меня оно, в отличие от Киры, не убьет. Просто сотрет все, что связано с магией: Бора, закисший замок, Сергея Сергеевича, тупик за рестораном и вот этот самый ветер за лопатками.
Из моей и без того дырявой памяти вырежут еще один кусок, и я даже не узнаю какой.
Третьего нарушения секретности после такого, разумеется, уже не бывает. Банально нечем нарушать. А тут еще и несколько десятков свидетелей, пришедших поболеть за своих участников.
Да и захотели ли бы сами Кати побеждать таким образом? Они ведь старались.
Стоять с руками в карманах и ничего не делать оказалось на удивление тяжело. Не физически. Просто ветер за спиной ждал, словно собака любимую палку, которую никто не бросает, а все, что от меня требовалось, это не разжимать пальцы. Но он так просил…
На этот раз девочки сменили тактику. Вспыхнула третья спичка, и Кати сразу укрыли ее четырьмя ладонями, просунув в образовавшийся кокон тонкую полоску бересты. Видно ничего не было, но вскоре послышалось легкое пощелкивание, и уже от ярко горящей полоски они запалили основной пучок.
Береста занялась, а за ней щепки и веточки. Теперь ветер уже не мешал, а лишь раздувал пламя, заставляя его гореть все сильнее.
Тем не менее время оказалось упущено, и девочки не стали устанавливать банку над костром, а вместо этого запихали ее в самое пекло, попутно обложив по кругу новой порцией сушняка. Я не знал, насколько такой метод эффективнее, так что мне, как и остальным, оставалось только болеть.
Что мы и делали.
Вскоре вода закипела и с громким шипением вырвалась наружу, затушив половину костра, но значения это уже не имело. Судья записал время и сказал, что результат не так уж и плох. Для третьей спички, естественно.
Я вынул руки из карманов. Ветер за спиной пропал, будто его и не было.
Дальше мы пошли на канат и проиграли его нашему же одиннадцатому. Они оказались эффективнее килограммов на сорок и на одного Аркадия Борисовича, болевшего сбоку так, что уронил очки в мох.
Зато на канате случился Гусев.
Он появился на станции с табуреткой под мышкой. С той самой, свежевыкрашенной, с четвертой ножкой короче остальных, и поставил ее в песок перед судьей так, будто предъявлял паспорт.
— Это личное снаряжение. Прошу засчитать как… как оборудование.
— Молодой человек, это табуретка. Да еще и кривая.
— Это туристическая табуретка. Я на ней сидел, пока ждал очереди.
— Табуретки положением не предусмотрено. — судья пошевелил ее носком ботинка, и табуретка качнулась. — Тем более такой колченогой.
