Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 45

— Вишнёвое, — повторил я. — У вишни всегда есть история. У вас какая?

— У меня дача, — сказала Валентина Петровна. — Под Истрой. Шесть соток, домик, который держится на честном слове и на привычке. Дети прошлой весной уговаривали продать. «Мам, тебе тяжело, мам, тебе одной». А я послушала-послушала — и не продала.

— Почему?

Она помолчала. Камера терпела. Продюсер в углу даже не шелохнулся — и это был единственный раз за утро, когда я подумал о нём с уважением.

— Там яблоня, — сказала Валентина Петровна. — Её муж сажал, ещё когда дочка в школу пошла. Он тогда сказал: пока она родит — мы не одни. Он двенадцать лет как умер, а яблоня родит. Кривая, с одной стороны вообще пустая. Но родит. — Она посмотрела на бокал, который Ольга поставила перед ней. — Пока она родит — я не одна. Вот и вся экономика.

Я не стал говорить ничего. Пауза — единственный ответ, который нельзя испортить словами, — я держал её, как держу бокал: не сжимая. Ольга за стойкой замерла с тряпкой в руке. Костя за камерой не дышал.

А потом Валентина Петровна рассмеялась — и заплакала, одновременно, тем самым смехом сквозь слёзы, каким люди смеются над собой, чтобы не разреветься всерьёз.

— Смотрите, что делаю, — сказала она, вытирая глаза пальцами, потому что платок она положила в сумку, а сумку — на соседний стол, слишком далеко. — На работе сорок лет чужие слёзы видела, а сама — вот.

— Сорок лет чужих слёз, — сказал я. — Имеете право на пару своих.

Я видел это раньше. В самый первый свой день за этой стойкой девушка по имени Алиса плакала и смеялась точно так же — над собой и над своей бедой сразу. Тогда я решил, что мне просто повезло с Алисой. Теперь я знал: не везение. Это стойка. Люди приходят к ней за напитком, а уходят — сказав то, что не сказали никому. Моя работа — только не мешать.

Валентина Петровна попробовала свой вишнёвый — не приторный, Ольга постаралась, — и сказала, что «пить такое на камеру — прямо стыдно, как хорошо». Это вошло в кадр целиком. Потом она рассказала про приёмный покой, про то, что люди делятся на тех, кто кричит от боли, и тех, кто молчит от боли, и вторые страшнее. Про мужа, который был электриком и «чинил всё, кроме себя». Про яблоню — ещё раз, короче, потому что второй раз всегда короче.

Когда Костя опустил руку, у продюсера в углу что-то пискнуло. Он поднялся, подошёл к стойке, закрыл папку.

— Титр, — сказал он. — «Дмитрий Распутин — автор и ведущий». Так?

— Так, — сказал я.

«Автор и ведущий, — повторил я про себя. — Дмитрий Распутин. Сто процентов привязки, до последней капли, — и ни одного окна на весь зал. Булочка, ты бы видела это утро. Хотя ты, конечно, видела. Ты всегда видишь. Просто теперь говоришь, когда спросят, — а я не спрашивал».

Тишины не было — точнее, была обычная тишина зала после съёмки: Костя сворачивал кабели, Валентина Петровна делила варенье по одноразовым стаканчикам, Ольга мыла шейкер. Нигде перед глазами не висело ни одной строчки, ни зелёной, ни красной. Я отметил это — как отмечают, что перестал болеть зуб: не сразу, а когда уже давно не болит.

— Беру в сетку, — сказал продюсер у двери, уже в пальто. — Смотрите за анонсами. — Он помедлил, что было на него совсем не похоже, и добавил: — Про яблоню — хорошо. Такое не пишут.

— Такое не пишут, — согласился я. — Такое сажают.

Он ушёл. В эфире это потом увидят все, кому положено, — город смотрит городской канал, и кто-то из зрителей наверняка узнает паузу. Но в зале сегодня не было никого, кроме тех, кто должен был быть, и это тоже было правильно.

Группа уехала к двенадцати. Мы убрали зал — вдвоём, быстро, как убирают люди, у которых впереди разговор важнее уборки. Стаканчики из-под варенья я собрал сам: Валентина Петровна велела вернуть банку «в чистом виде и с благодарностью».

А потом Ольга сказала:

— Подсобка. Пять минут. Кофе я сделаю.

Подсобка в «Парусе» — это ящики из-под бутылок, полка с тряпками и запах, в котором навсегда смешались пиво и лимон. Садиться там не на что, если не считать ящиков, — мы и сели на ящики. Ольга поставила между нами два кофе. Оба — с двумя сахарами. Я это заметил и ничего не сказал: некоторые вещи говорят за себя.

Она смотрела в пол. На ящики. Куда угодно, только не на меня.

— Я сказала, что мне есть что сказать, — начала она. — Так вот. Я знаю, что ты не тот Распутин, что в анкете.

Я не перебил. Это было нетрудно: я двадцать лет умею не перебивать.

— В анкете у Соколовой — бармен, — сказала Ольга. — И больше ничего. Ни дня на сцене. А ты держишь паузу, как держат двадцать лет. Я видела, как это делают, — по телевизору, у тех, кто там всю жизнь. У них на это уходили годы. А у тебя — что, курсы барменов?

Она усмехнулась — криво, невесело, и снова уставилась в пол.

— В первую неделю ты оборачивался на каждое «Лазарев» в зале. Я подумала — поклонник, телевизор, бывает. Но ты оборачивался не как поклонник. Как человек, которого позвали. — Она повернула кружку на ящике, четверть оборота, ровно. — А в четверг я слышала, как ты сказал «моей». Человек из прошлой жизни. Не «из моего прошлого» — «моей». Так говорят про жизнь, которая была целиком. И кончилась.

Кофе дымился. Я молчал — и не потому, что держал паузу. А потому что впервые за эти недели не знал, с какого слова начинать, — и это было, если честно, приятно. Значит, разговор настоящий.

— Я не спрашиваю, кто ты, — закончила Ольга. — Я хочу, чтобы ты знал, что я это вижу. Всё. Видела с первой недели. Просто решила, что скажу, когда ты сам решишь говорить. Ты решил. Я говорю.

«Вот оно, — подумал я. — Она собрала меня по кускам, как собирают коктейль: анкета, пауза, оборачивание, одно слово в четверг. И не ошиблась ни в одной пропорции. Ей не нужна была камера и двадцать лет в кадре. Ей хватило стойки напротив».

— Ты сказала «не спрашиваю, кто ты», — ответил я. — А я обещал рассказать всё. Так что сядь поудобнее, насколько на ящике можно сесть поудобнее. Это будет длинно. И странно. И ты имеешь право встать и выйти на любом слове.

— Я сижу, — сказала она.

И я рассказал.

Я говорил медленно, как наливают «Бульбуль», — тонкой струйкой, по стенке, чтобы не расплескать и не вспенить. Сначала было другое тело и другое имя: Андрей Лазарев, двадцать лет в эфире, лицо, которое страна видела по утрам чаще, чем лица родственников. Потом — рукопожатие меценатки новой VIP-клиники под Рублёвом, за минуту до моей речи, и темнота, которая сгущалась, сгущалась, пока не стала абсолютной. Потом — свет. Точнее, лампочка: мигающая, дебильная лампочка в чужом туалете, зеркало, и в зеркале — парень с фингалом, с обкусанными ногтями, с кельтским узлом на запястье. Дима Распутин, двадцать пять лет, бармен, уволен, долг сто двадцать тысяч. Я рассказал про текст перед глазами, который никуда не уходит; про задания, уровни, проценты; про то, что я зову её булочкой, и если она сейчас слушает — пусть не обижается, это ласково. Про Марину — коротко, потому что этот долг закрыт и закрыт честно. Про субботу. Про Останкино, контракт и пункт четвёртый, где аккуратным шрифтом было написано чужое имя — моё прежнее имя, с приставкой «младший», — и про то, как я понял, что второй раз умирать под своим же портретом не хочу.

Ольга слушала так, как не слушает никто. Без смеха. Без слёз. Без единого вопроса — а ведь вопросов у неё должно было быть больше, чем у меня в первый день. Она просто держала кружку обеими ладонями и смотрела — уже не в пол, на меня, — и по её лицу ничего нельзя было прочитать, кроме одного: она верит. Не «делает вид», не «даёт договорить». Верит.

Когда я закончил, она отпила из своей кружки — кофе давно остыл, — и сказала первое, что пришло ей в голову. Я знаю, что первое, потому что она не стала его перепроверять.

— В четверг я решила, что ты сумасшедший, — сказала она. — Нет, раньше. В первую неделю. А потом решила, что мне всё равно. — Она поставила кружку. — Ты умер там, чтобы жить здесь. Я не собираюсь держать тебя в прошлом — там тебя и так хоронили, ты сам рассказал. Но и ждать не стану, если уйдёшь. Не из обиды. Мне нужно, чтобы ты выбрал сам. Без меня в уравнении.