Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 42

Потом взял кружку — двумя пальцами за ручку, как берут чужой бокал, — налил в неё воды из чайника и выпил, глядя в улыбающееся лицо.

— Твоё утро, — сказал я ему вслух. — Моя стойка.

И пошёл спать — человеком, у которого впереди пятница, суббота с одной встречей, которую ещё предстояло пережить, и понедельник, в котором у моей программы впервые будет гость.

Глава 18

В субботу я проснулся раньше будильника. С телом Распутина такое случалось редко и всякий раз по делу — оно любило поспать и терпеть не могло добрых утр. Но в это утро оно поднялось легко, почти охотно, без обычных переговоров с подушкой. Видимо, знало, куда мы едем.

Розу я купил у метро. Белую, одну. Продавщица потянулась было за прозрачной упаковкой с блёстками — я попросил не надо. Она глянула на меня, как глядят на человека, который отказывается от бесплатного пакета, но спорить не стала: протянула цветок как есть, голый стебель, для тепла обёрнутый газетой. Так и надо. На эту могилу не идут с блёстками.

«В прошлый раз была гвоздика, — подумал я, грея розу в кулаке. — На последние сто рублей, у такого же метро. Маленькая, поникшая, с обломанным стеблем. Бабка в очереди сказала: стыдно, сынок. Она была права. Просто тогда у меня не было ни других денег, ни другого права. Тогда я положил цветок и ушёл до того, как всё кончилось. Сегодня я пришёл после. Тоже своего рода порядок».

Автобус до кладбища шёл через пол-Москвы, и всю дорогу я смотрел в окно на город, который никак не мог решить, зима он уже или ещё нет. Снег лежал с прошлой недели, посеревший у дорог и чистый на крышах; в четверг ночью его прихватило морозом, и теперь он хрустел под колёсами, как сухарь. Люди в автобусе молчали — субботнее утро располагает к молчанию, — и это было кстати. Мне тоже было о чём помолчать.

Троекуровское встретило тишиной, какой в этом городе больше нет нигде. Здесь снег не серел: его не месили шинами, не поливали реагентом, он лежал на дорожках ровными полотнищами, и мои следы на этом конце аллеи были единственными. Морозец стоял лёгкий, градусов пять, — дыхание не сбивалось. Это тоже было кстати: мне предстояло не спешить.

Участок я нашёл без навигатора. Похороны Лазарева показывали по телевизору, и, если верить эфиру, полстраны знало этот гранит лучше собственного двора. Я шёл по памяти о чужих кадрах — и ни разу не свернул не туда. Странное умение: находить дорогу туда, где тебя никогда не было, телом, которого здесь вообще быть не должно.

Памятник стоял на небольшом холме — чёрный гранит, снег шапкой по верхней кромке, как пудра на чём-то очень дорогом и совершенно несъедобном. И фотография. Чёрно-белая, крупным планом, и на ней — та самая улыбка во все тридцать два, голливудская, отрепетированная перед зеркалом ещё в Питере и с тех пор не менявшаяся ни разу. Лазарев улыбался с камня так, будто знал, что я приду, и заранее нашёл это забавным.

«Здравствуй, — сказал я молча. — Долго собирался».

Вины я не чувствовал — и честно проверил это в себе, как проверяют пульс: две секунды тишины, прислушаться. Ни вины, ни страха, ни мистического холодка по спине. Была благодарность — странная, такую не объяснишь никакому священнику: я стоял перед человеком, который умер, чтобы мог жить другой. Он об этом не знал. Я тоже не знал — до поры. Но факт оставался фактом: его смерть стала моей жизнью, и молчать об этом перед его фотографией было бы нечестно.

«Спасибо, — подумал я. — За двадцать лет, за эфир, за всё, что ты успел. Дальше я сам — под другим именем. Его, кажется, ещё придётся отстоять. Сегодня, к вечеру».

Я положил розу у подножия — белую на белом, только стебель темнел сквозь газету, — выпрямился и постоял, глядя, как улыбка держится на граните, несмотря ни на что. У неё всегда так было: свет падал не туда, гость хамил, монтаж резали, — а улыбка держалась. Я-то знал, чего она стоила. Теперь, кажется, знал и камень.

— Красивая, — сказал голос у меня за спиной. — Он такие любил. Говорил: роза — единственный цветок, который не врёт. Красивая и колется одновременно.

Я обернулся не сразу — сначала до меня дошло, чей это голос. Я слышал его тысячу раз: с экрана, из-за кулис, один раз — с кафедры, когда он отложил казённый лист и сказал «Спи, Андрюха». Максим Оверин собственной персоной: пальто, шарф, лицо человека, который привык, что его узнают, и давно перестал этому радоваться.

Он смотрел не на меня — на памятник. Потом перевёл взгляд, и я увидел, как профессиональная вежливость на его лице сменяется чем-то другим: лёгким замешательством человека, который не может понять, что его царапнуло.

— Извините, что помешал, — сказал он. — Я сюда каждую субботу. Просто не ждал никого в такую рань.

— Я тоже не ждал, — ответил я. — Так что мы квиты.

Он чуть улыбнулся — вежливо, экранной улыбкой процентов на десять мощности, — и тут я поймал себя на том, что делаю то, чего делать не должен был: я выдержал паузу. Перед ответом. Ровно так, как выдерживал её двадцать лет в кадре, — не считая секунд, просто давая слову созреть. По лицу Оверина прошло что-то, как рябь по воде: он прищурился, чуть наклонил голову, и я понял, что он больше не видит перед собой случайного человека с розой. Он видит задачку.

— Мы знакомы? — спросил он прямо, как спрашивают в эфире, когда знают: пауза гостя скажет больше ответа.

— Нет, — сказал я. — Дмитрий. Бармен. Иногда — городской канал.

— Городской канал, — повторил он и вдруг щёлкнул пальцами — тихо, почти про себя. — Постойте. Тот, что с пустым креслом? Видел. Мне прислали ссылку с подписью «смотри, что творят». Я посмотрел дважды.

— Один раз — из вежливости?

— Один раз — из вежливости, второй — со злости, — он усмехнулся уже по-настоящему. — Гость не пришёл, а ведущий не спасовал. Вопрос ушёл в пустое кресло — и кресло, чёрт возьми, ответило. Так Андрей умел. Один умел. — Он помолчал, глядя на меня теперь уже внимательно, по-настоящему внимательно. — А вы откуда это взяли, Дмитрий-бармен?

«Осторожно, — сказал я себе. — Здесь лёд тонкий, а я на нём ещё и пританцовываю».

— У стойки тоже бывают пустые кресла, — ответил я. — Гость уходит, а разговор остаётся. Со временем учишься говорить и с теми, кто ушёл.

Оверин слушал, не перебивая, — и я вдруг вспомнил, что именно так он всегда слушал в своих интервью: давал человеку договорить до конца, даже если конец был глупым. Когда-то я злился на эту его манеру: «Ты им верёвку даёшь, они вешаются, а рейтинг падает».

— Последний год мы почти не виделись, — сказал Оверин, и голос у него стал другим — не эфирным, домашним. — Эфиры разные, съёмки. Всё «потом», всё «на следующей неделе». А потом неделя кончилась. — Он посмотрел на фотографию. — Я до сих пор не помню, о чём мы говорили в последний раз. Помните, Дмитрий, о чём вы говорили с кем-то в последний раз? Вот и я нет. А должен.

Я молчал. Я помнил, о чём был наш последний разговор: пустяк, на бегу, в коридоре между двумя эфирами. Но это знание было из тех, что нельзя отдавать: отдашь — и не объяснишь, откуда взял.

— Андрей в девятнадцать лет стоял за стойкой в Питере, — сказал вдруг Оверин. — Знаете об этом? Мало кто знает: биографы предпочитают начинать с телевидения, красивее. А он начинал с пива и тряпки. И однажды, уже здесь, в гримёрке, сказал мне: «Будь у меня вторая жизнь, я бы не сидел в эфире. Стоял бы за стойкой и слушал людей по-настоящему». — Оверин покачал головой. — Я тогда рассмеялся. А он обиделся. Единственный раз за двадцать лет обиделся по-настоящему.

У меня перехватило горло — и не от мороза.

«Вторая жизнь, — подумал я. — Ну здравствуй, старая шутка. Я стою за стойкой, Андрюха. Слушаю людей по-настоящему. Ты бы знал, как это дорого стоит — и как дёшево досталось».

— Значит, он был прав, — сказал я. — За стойкой слушать правда лучше. Проверено.

Оверин посмотрел на меня долго — секунды три, целая вечность по эфирным меркам, — и не стал ничего уточнять. Вместо этого он протянул руку.