Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 34

— Кто ещё знает этот адрес? — спросил Эдик вдруг и посмотрел мне в глаза.

— Ковалёв, ты и его журнал. С сегодняшнего дня — ещё я.

— Журналы читают, Распутин.

Он сказал это без интонации, как констатируют цену. Я промолчал. Обещать ему, что адрес надёжен, я не имел права — я не охрана и не отдел; утешение, которое ты не можешь обеспечить, дороже вранья. Вместо утешения я подвинул к нему кофе.

— Допивай. Что могу — делаю: еду, слушаю, передаю. Не могу — не обещаю.

— Знаю, — Эдик допил кофе и поставил стакан. — Поэтому я и позвал тебя, а не священника.

Вечер понедельника я отдал сну — впервые за неделю по расписанию, а не по обстоятельствам.

Телефон зазвонил в два сорок, и я понял, кто это, до того, как увидел экран: у моей жизни появился жанр, и у жанра — своё время выхода.

— Распутин. Эдик ушёл около половины второго. — Голос Ковалёва был ровный, как натянутая струна. — Конверт лежал в пакете с продуктами из вечерней доставки. Пост принял пакет по заявке, внутрь не заглядывал. Одна строка на машинке: «Заговоришь — до суда не доедешь». Эдик вылез в окно ванной на пожарную лестницу. Оперативник в комнате спал — уже отстранён.

Я сидел на кровати в темноте и слушал, и темнота вокруг становилась очень качественной, студийной.

— Строка набрана на машинке. Как твоя, судя по твоему рассказу, — продолжал майор. — Твой конверт — ко мне, к семи. Сравним при тебе. И главное: заявку на доставку с этим адресом видели только в отделе.

— Только в отделе, — повторил я. — Розыск объявите?

— Он не задержан, Распутин. Взрослый человек вышел из квартиры, где жил добровольно. Мне не на чем строить розыск.

— Тогда я еду.

Пауза. На том конце не спрашивали «зачем» — у майора уже была эта привычка: экономить вопросы, ответы на которые он знает.

— К семи, Распутин. С конвертом.

Костя взял трубку после первого гудка, будто телефон лежал у него на груди.

— Командир?

— Нужны ты и твоя машина. Без вопросов.

— Десять минут, — сказал он. Ни «что случилось», ни «куда» — у Кости эта дисциплина уже стояла в базовой комплектации.

Ольге я написал одну строку: «Ушёл по делу. Смену не срываю». Ответ пришёл до того, как я успел одеться: «Принято». Ветрова тарифицировала даже мои ночи — коротко и по прейскуранту.

В три десять тёмный хэтчбек стоял у подъезда. Я сел, назвал улицу — Волгина, — и Костя тронулся, не уточнив, чья это улица и зачем мы туда едем в четвёртом часу ночи. Город за окном был пустой и сухой; холод стоял по-осеннему честный, без снега и без обещаний.

Дом на Волгина встретил нас светящимся холлом и консьержем, который дремал за стойкой, уткнув подбородок в грудь. Я сказал «к знакомому, двадцать вторая» — и консьерж кивнул, не открывая глаз: в новых домах вопросы задают только тем, кто выглядит растерянным. Мы с Костей выглядели как люди по делу. В четыре утра любой, кто идёт быстро, выглядит как человек по делу.

Дверь двадцать второй была приоткрыта — на сантиметр, аккуратно, как оставляют дверь, за которой уже ничего не ценно. Я толкнул её локтем. Руками здесь трогать было нельзя ничего: эту квартиру я смотрел, как смотрят плёнку, — глазами и не дыша.

— Снимай, — сказал я Косте тихо. — Коридор, комната, кухня. Не заходя.

Костя достал телефон и стал снимать с порога — медленно, по секторам, как учили его не учителя, а собственный порядок в голове.

Шкаф в прихожей стоял распахнутый, полки пустые, плечики голые, как станция после закрытия бара. На полу лежал телефон с разбитым экраном — основной; значит, запасной ушёл вместе с хозяином. На кухонном столе, придавленная солонкой, лежала записка. Четыре слова, размашисто:

«Уезжаю. Не ищи. Прости».

«Не ищи» подчёркивал «ищи» — всё, что написано подчёркнутым, написано для читающего. Эдик не мог не оставить записку: человек сцены не уходит без реплики на выходе.

Перед глазами развернулось окно:

Объект в панике.

Цель: выезд из города без проверки документов.

«Коротко и по делу, булочка. Без проверки документов — значит, не аэропорт. Дальше считаю сам».

В машине я развернул телефон и стал разбирать это вслух, как разбирал когда-то подводку перед эфиром — не для Кости, для себя; мысль, сказанная вслух, уже не может быть глупее своего звучания.

— Аэропорт отпадает. Там паспорт, камеры, наряды и очередь, в которой он простоит два часа с разбитой паникой вместо лица. Поезда дальнего следования — то же самое: документы, проводники, сводки. Остаются электрички. Электричке не нужен твой паспорт, ей нужны твои двести рублей.

— Электричек много, командир, — Костя держал руль и смотрел на пустую дорогу. — Направлений десять.

— Направлений десять, а у нас одно слово из вчерашнего дня. — Я откинулся на сиденье. — Он сам мне его сказал, сам того не понимая: «Будь моя воля — к матери в Ступино». Человек в панике не выдумывает маршрут. Человек в панике едет туда, где его никто не знает, — а он сам сказал, где его никто не знает.

— Ступино, — Костя постучал пальцем по рулю. — Это же юг. Павелецкое.

— Павелецкое. — Я открыл расписание в приложении. Список прогрузился, и первым в нём стоял поезд на Узуново, через Ступино: отправление в пять двенадцать, с Павелецкого вокзала. Цифры на экране светились спокойно, как будто расписание — это не расписание побега, а просто порядок движения. — Первая — в начале шестого. У нас есть сорок минут с лишним. Жми.

Костя развернулся на пустом проспекте — аккуратно, по правилам, и это было почему-то самым страшным за всю ночь: когда даже погоня в этом городе соблюдает разметку.

К вокзалу мы подъехали в четыре сорок. Павелецкий в это время — не вокзал, а декорация вокзала: свет горит, табло работает, а людей нет, как нет зрителей в зале за час до записи. Кассы спали. У стойки с кофе дремала девушка в фартуке. Зал ожидания лежал перед нами пустым и жёлтым, и на дальней скамейке сидел Эдик.

В чужом чёрном пальто не по размеру — плечи висели, рукава съедали кисти. У ног — спортивная сумка, дешёвая, новая, из тех, что покупают в переходе. Он сидел, сгорбившись насколько позволял корсет, и смотрел в пол — на квадрат полированного камня, в котором отражался жёлтый свет. Золотой пиджак кончился. Остался человек без зала, без пиджака и без плана «Б».

— Жди здесь, — сказал я Косте. — Это разговор без оператора.

Я пошёл через зал не торопясь. Бежать было нельзя: бегущий человек в пустом зале — это сирена. Я шёл, и шаги мои звучали по камню, и Эдик не поднимал головы. Он поднял её, только когда я сел рядом — на той же скамейке, в полутора метрах, и промолчал. Пауза была моим выбором: погоня кончается окриком, а мне нужен был не задержанный, а вернувшийся.

— Ты пришёл, — сказал он. В голосе не было удивления — только сверка: пришёл, значит, так тому и быть.

— Пришёл.

Мы посидели молча. На табло над нашими головами менялись цифры; динамики пробормотали что-то про путь и про осторожность. Где-то в глубине вокзала ударила вагонная дверь — гулко, как выстрел в пустой студии.

— Меня найдут, Распутин. — Эдик не смотрел на меня, он смотрел на свой квадрат камня. — Если не сегодня, то после суда. Если не после суда, то после срока. Я вчера сказал тебе про Ступино и сегодня же понял: я скажу про него ещё кому-нибудь. Я говорю, когда мне страшно, — это моя профессия, говорить. А они это знают.

— Тогда слушай арифметику. — Я говорил тихо, вполоборота, глядя на табло, как говорят о погоде. — Пока твои слова только в тебе, ты мишень: убрал тебя — убрал слова. Отдашь их под запись, в несколько копий, — и убирать тебя станет поздно: слова уже не исчезнут вместе с тобой. Мёртвый свидетель с живыми показаниями — это бомба у них на столе. Живой свидетель после таких показаний — просто свидетель.

— Ты мне предлагаешь бессмертие через протокол.

— Я тебе предлагаю сделать своё убийство бессмысленным. Это не одно и то же. Совсем безопасно не будет — защита нужна и после. Но мстить дороже, чем заставлять молчать: месть возвращает вопросы, а им нужно, чтобы вопросы кончились. — Я помолчал и добавил то, что был обязан добавить: — И это не гарантия, Эдик. Гарантий у меня нет. Материал на тебя однажды уже потерялся за ночь — в отделе, с охраной и подшивкой. Я не стану называть тебе логику гарантией. Логика — это просто лучшее, что у нас есть.