Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 31

Глава 13

Рассвет пришёл без анонса: просто посерела форточка, и где-то за кварталом загремел первый трамвай. Ольга перестала дремать часа в шесть, но пост не покинула — досидела со мной остаток ночи, а в десять собралась и уехала высыпаться перед сменой.

— До четырёх, — сказала она у двери. — И ты ляг. У тебя лицо ведущего, которому сон урезали до тизера.

Я лёг и проспал два часа — ровно столько, чтобы организм перестал шуметь, и недостаточно, чтобы он начал прощать.

В двенадцать пятьдесят я открыл шкаф и достал второй стакан.

Он стоял там с ночи пистолета — чистый, сухой, нетронутый, как улика, которую забыли приобщить. Я поставил его на стол, на прежнее место. Кружку «Успешное утро» не тронул: Лазарев улыбался с керамики всё той же улыбкой человека, у которого на любой случай есть сценарий. Пусть смотрит. Сегодняшний выпуск вела не керамика.

В тринадцать ноль-ноль Марина не пришла.

Я понял, что она не придёт, секунды через три после срока — так в студии понимаешь, что гость не выйдет: ещё до того, как ассистент качает головой в наушник. Эфир при этом идёт. Сетка не спрашивает, пришёл ли гость; сетка спрашивает, чем ты закроешь его четыре минуты.

В тринадцать тридцать я позвонил первый раз. «Абонент недоступен», — сказала ровная женщина-автомат, голос всех сорванных интервью на свете. В четырнадцать ноль-ноль — второй раз. В четырнадцать тридцать — третий. Три дубля одного кадра: телефон у уха, стакан на столе, пустая кухня.

Между вторым и третьим дублем в углу зрения вспыхнуло окно:

Объект: Марина.

Связь: отсутствует.

Рекомендация: не искать вслепую.

«Тут мы с тобой заодно, булочка». Метаться по городу я не собирался — не из послушания рекомендации, а из ремесла: ведущий не носится по телецентру в поисках гостя, если не знает ни студии, ни фамилии того, кто его увёл. Вслепую не ищут. Вслепую теряют время, а время было единственным, чем я располагал точно.

Звено порвалось — я чувствовал это кожей, как чувствуешь обрыв обратной связи: голос в эфире есть, а из аппаратной тишина. И звено это было моим. Оригинал обязательства лежал у неё, сложенный вчетверо; долг висел незакрытый; способа вернуть опыт не было. Должник, которого кредитор не нашёл, — анекдот. Должник, которого кредитор не может найти, — уже сюжет.

Я сел за стол и стал ждать. Не её — сигнала. Ждать я умел: половина телевизионной жизни — это ожидание с каменным лицом и работающими ушами.

Телефон зазвонил в три, ровно когда я решил, что тишина сегодня окончательная. Номер был незнакомый. После такой ночи я брал любые номера: когда вокруг рвутся связи, каждый гудок — потенциальный источник.

— Вы меня помните, — голос был молодой, женский, испуганный — и испуганный настолько неровно, что подвоха я не ждал: сыгранный страх дышит ровнее. — Я играла у вас в «Парусе» жертву с порванным платьем.

Алевтина. Имя всплыло раньше, чем я успел его искать, — из памяти прежнего Распутина, из его барного прошлого, откуда мне достались только обрывки да привычки тела. Я знал это имя давно, не зная толком почему, и впервые был чужому прошлому благодарен за что-то полезное.

— Помню, — сказал я. — Говори.

— Последние две недели я живу у Марины. После той машины у подъезда она не хотела ночевать одна. — Она говорила быстро, будто боялась, что связь оборвут с той стороны. — Утром пришёл человек Седова. Забрал её телефон и увёз её в Бутово, в квартиру, где она жила, когда он её нашёл. Адрес она мне сама когда-то показывала. Она велела: если пропадёт — звонить вам, а не в полицию.

— Во сколько это было?

— Около девяти. Может, полдесятого.

— Сколько человек пришло?

— Один. Она ушла с ним сама, без крика. Вот это хуже всего, — она сглотнула. — Если бы кричала, я бы… не знаю. А она просто собралась и ушла, как на работу.

— На чём увезли?

— Не разглядела. Машина у подъезда, тёмная. Я смотрела из окна, сверху плохо видно.

«Человек Седова». Без имени, без лица, без примет — не человек, а функция. Я записал адрес в заметки: улица, дом, пятый этаж.

— Вы приедете?

— Приеду. Ты сейчас где?

— У себя. У неё я больше не ночую — после сегодняшнего там нельзя.

— Правильно. Сиди тихо и больше никому не звони. Даже мне.

Она отключилась. Я посмотрел на адрес в заметках. «Вслепую» отменялось: был адрес и был источник. Система молчала — то ли согласная, то ли экономная.

Майор взял трубку сразу, будто стоял над ней.

— Распутин. Говори.

— Марина не пришла. Назначено было на час, телефон недоступен. Пятнадцать минут назад позвонила девушка, которая жила у неё последние две недели: утром пришёл человек Седова, забрал её телефон, увёз в Бутово, в квартиру, где она жила, когда он её нашёл. Адрес у меня. Звонить велено было мне, а не вам — её слова, передаю как есть.

Пауза. У майора даже молчание оформлено: слышно, как он думает.

— Она не задержана, — сказал он наконец. — Квартира её, заявления нет. Без заявления я туда не войду — меня самого развернут на пороге, и будут правы. Выведешь её — приму заявление при ней, сразу, тем же часом. До восемнадцати ноль-ноль не выйдешь на связь — еду с нарядом по сигналу о пропаже человека.

— Понял. До восемнадцати.

— Распутин. — Ещё одна пауза, покороче. — Ты едешь туда не как следствие. Ты едешь как знакомый, который проведывает знакомую. Разница в том, что за знакомого отвечаешь сам.

— Я и в кадр выхожу не как следствие, — сказал я. — Привык.

Он отключился первым, как всегда.

Выбор был простой, и я сделал его ещё до звонка: ехать самому, без наряда. Наряд без заявления развернут — майор сказал прямо; вслепую — уже не вслепую. Оставалось набрать второго человека, которому можно позвонить без объяснений.

Ольге я написал одну строку: «Возьми станцию одна до восьми».

Ответ пришёл через минуту: «До восьми. Восемь ноль одна — за твой счёт».

Ветрова снова тарифицировала мои опоздания: у нас это уже становилось устойчивой формой учёта — я исчезаю, она выставляет счёт за минуты. Я впервые за день улыбнулся и спорить не стал: с её прайсом споришь — только удорожает.

Костя ответил после первого гудка.

— Командир?

— Нужны ты и твоя машина. Без вопросов — как ты умеешь.

— У меня машина появилась специально для таких звонков, — сказал он. — Двадцать минут.

Машина у Кости оказалась старым тёмным хэтчбеком, внутри — провода, крепление для камеры и запасной аккумулятор на заднем сиденье: не автомобиль, а передвижной техотдел. Ехали молча. Костя один раз спросил «Далеко?», услышал «Бутово» — и больше не спросил ничего, даже когда мы свернули не туда, куда в воскресенье едут за продуктами.

Бутово встретило нас панельной девятиэтажкой цвета мокрого бетона, хотя бетон был сухой: холод стоял сухой, по-осеннему честный, без снега и без намёка на него. Двор — пустой: воскресенье, пятый час, все сидели по квартирам.

— Я поднимусь один, — сказал я. — Ты остаёшься у машины. Если через полчаса я не выйду или не отвечу — звонишь вот на этот номер. Говоришь: Распутин, Бутово, адрес. И больше ничего.

— Принято, — Костя сохранил номер, не спросив, чей он: у технарей любопытство включается по заявке.

Подъезд пах старой краской и кошками. Лифт стоял с погасшей кнопкой — не сломанный, а давно умерший. Я поднимался на пятый этаж медленно, и не столько из осторожности, сколько из привычки слушать: лестница пустая, площадки пустые, за дверями — обычная воскресная жизнь: телевизор, чайник, чья-то жареная картошка. Никакой охраны. Люди, которые держат человека подписью, охрану не выставляют: охрана привлекает внимание, а подпись — нет.

Дверь квартиры была закрыта, но не заперта — поддалась от первого нажатия, тихо, без скрипа: за петлями следили даже здесь.

— Марина. Это Распутин. Я вхожу.