Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 22
— С вами точно не соскучишься, — признал редактор. — Хотя пять минут назад я утверждал обратное.
— У вас право на исправление заявления. По порядку — как у всех.
— Свою формулировку принесу к пятнице, — добавил я. — Вопрос ваш: откуда товар. Короткий вопрос держится в эфире дольше длинного.
— Это я знаю без вас. — Редактор наконец поднял голову.
— Тогда вы понимаете, почему я беру его без торга. — Поднялся из-за столика. — Кофе за мной. В субботу.
— Тогда с лаймом. — Он махнул карандашом. — Идите, Распутин. Ваши полчаса на исходе.
Стойку я принял на сорок первой минуте ровно — по счёту Ольги. Она даже не повернула головы: только придвинула мне чистый шейкер, как выдают инструмент вернувшемуся из разведки.
— Что решила ваша кофейня?
— Суббота, девятнадцать ноль-ноль. Прямой эфир, продолжение.
— Хорошо, — сказала Ольга, взбивая лёд. — Значит, в субботу за стойкой Стёпка с Пашей, а в телевизоре — снова ты. В этот раз смотри в камеру. Карточки зритель уже видел.
— Карточки в кадр не попадали.
— Попадали. Я пересматривала. — Она кивнула на зал. — А пока займись очередью. Она не эфир, зато уже здесь.
Среда началась неспешно: поздний подъём после смены, чай, сборы. К трём дня спустился в подъезд — ключ от почтового ящика висел на одной связке с квартирным. Реклама пиццы торчала из соседних жестяных дверец, как всегда. Сквозь прорезь моего ящика виднелся конверт.
Дверца открылась с привычным скрипом, и конверт лёг на ладонь непривычно тяжёлым — для одного-то листа. Бумажный, плотный. Обратного адреса на нём не было, штампа тоже. Положили ночью: реклама в соседних ящиках торчала вчерашняя, а в моём появилось новое.
Громче всего в этой истории звучал сам ящик. Для такой почты нужно знать адрес — домашний, точный, до номера квартиры. Клуб охраняют камеры, стойку держит Ольга, студию встречает охрана с ведомостями, а подъезд защищает только привычка соседей не замечать никого. У этой защиты появился первый в жизни тест — и тест пришёл ночью, молча.
Внутри ждал лист А4 с одной строкой, набранной на старой печатной машинке:
«Отзовите обращение — и субботы не будет. Не отзовёте — суббота будет последней».
Без подписи. Прочёл строку дважды, тем же способом, каким в студии читают чужие письма в прямом эфире: сначала текст, потом почерк. Буквы шли с неровным нажимом — по клавишам била рука, и принтер так не умеет. Эдик в жизни не написал бы ничего подобного: он работал бы на цветном принтере и приложил бы к письму ухмылку. Это писал кто-то, кто умеет молчать. И главное: обращение зарегистрировали вчера утром — а к ночи о нём уже знали. Бумага в отделе действительно умирает за ночь, и ночью же успевает писать письма. Кто автор, оставалось неизвестным; я фиксировал форму, время и место, как договаривались.
Отдельная строка в этой головоломке: печатная машинка в наши дни — предмет коллекционирования. Где-то в городе живёт человек, который держит её ради одной строки в год. Завидная дисциплина для криминала.
Страх пришёл немного позже. Сначала мозг разложил улики по столу, как карточки перед эфиром, и только потом по спине прошла холодная волна — короткая, как напоминание о дедлайне. На площадке второго этажа пахло чужим жареным луком — мирный запах, против которого любой конверт без марки выглядел гостем из другого жанра.
Поднялся обратно, открыл тёмно-синюю папку и уложил конверт к обращению. Пусть лежат вместе: просьба и ответ на неё.
Источник: сторонний. Канал давления: письменный, бумажный.
Регистрация на почте: отсутствует.
«Опять две сухие строки вместо шпильки, булочка. В понедельник такой тон меня напугал, а сегодня почему-то легче».
Легче оттого, что она считает: пока считает, история идёт по правилам, а правила я умею читать. Угроза в папке лежит надёжнее, чем в голове.
Потом набрал майора — такие сведения, по договорённости, принимают любые.
— Ковалёв.
— Распутин. Фиксирую давление: конверт без марки и без адреса, мой почтовый ящик, обнаружен в три дня. Одна строка на печатной машинке: отозвать обращение, иначе суббота станет последней.
— Свидетели? Камеры?
— Подъезд, ночь, жестяные ящики. Камер у подъезда нет. И ещё факт, майор: обращение у вас зарегистрировали вчера утром. Письмо легло ночью.
Майор молчал недолго.
— Понял, — сказал он. — Значит, течёт у меня. Конверт держи за края, в папке. Подъезд отныне считай территорией дела.
— А суббота?
— В субботу за тобой кадр, за мной бумага. Машинка — вещь редкая, редкость запоминают. Если повторится — звони в любое время.
— Повторится — позвоню. Первый экземпляр, похоже, от коллекционера.
— Коллекционеры разные бывают, Распутин. Звони.
На смене Ольга подняла на меня глаза от станции.
— Куда отлучался до смены?
— За письмом. Бумажным.
— От поклонников?
— От читателей. Тематика у них узкая.
— Читатели у тебя странные. Все как один — молчаливые.
— Молчаливые — самые внимательные.
— Внимательные — самые опасные. — Она подвинула ко мне лёд. — Читай в подсобке. У стойки — руки.
Перерыв выгнал меня к служебному выходу: двор, мусорные баки, курилка, сырой асфальт. Пахло мокрым бетоном и чужими сигаретами; затишье между двумя волнами гостей выпадало раз в смену. Номер Славика остался с тех времён, когда долг ещё был жив, — набор занял секунды. Перед гудком напомнил себе: вопрос один.
— Здорово, Димон. — Мой номер он, выходит, так и не стёр. — Чего звонишь? Мы в расчёте со времён маминого юбилея. Я помню.
— Помню и я. Потому звоню без долга — за одним вопросом. Славик, скажи честно: ты знаешь, кто такой Седов?
Пауза. На том конце кто-то тяжело переступил — Тяпа, судя по хрусту больных колен.
Славик. Отношение к носителю: уважение. Страх при упоминании имени: 68%.
«Шестьдесят восемь процентов, булочка. Для Славика это почти признание. Паузу здесь лучше отдать ему».
— Знаю, — выдохнул он. — Я у него одно лето работал, мальчишкой. Он тогда уже был тем, кто подписывал: без его подписи ничего не двигалось.
— Тогда второй вопрос. Мне сегодня в ящик положили письмо. Одна строка, на машинке. Он мне угрожает?
Пауза вышла длиннее первой. Я дал ей дозвенеть до конца.
— Димон, я тебе ничего не говорил, — сказал Славик. — Но если он написал — значит, ещё не решил. Решил бы — не писал бы. У него другой почерк, когда решает.
— Это предупреждение или прогноз?
— Это всё, Димон. Больше от меня не жди.
Славик говорил тише, чем начинал: так стихает гость, который понял, что сказал в микрофон лишнее.
— А если решит?
— Тогда ни писем, ни предупреждений не останется. Живи, пока пишут.
— Спасибо и на этом.
— Спасибо не мне. Маме. Она тебя до сих пор вспоминает.
— Передай ей привет от бармена.
— Передам. Бармена она помнит лучше, чем меня. — Славик отключился первым.
Формула легла рядом с конвертом: если писал Седов — значит, ещё не решил. Если писал кто-то другой — значит, решает кто-то другой, и это отдельная задача с отдельной фамилией. В обоих случаях время оставалось; в обоих случаях его было мало. Предупреждали меня и раньше, но впервые — человек, который знал Седова лично и до сих пор его боялся. К стойке вернулся к началу вечерней волны: очередь за «Бульбулем» дозрела до автора, и лёд ждал.
Ночь на четверг застала кухню в обычном составе: лампа над столом, остывший чай, холодильник — единственный в квартире, кто тоже работал сверхурочно. Открыл папку ещё раз: конверт лежал поверх обращения. Рядом положил распечатанный снимок обязательства: «должник» поверх зачёркнутого «любимца публики», на обороте — номер пропуска к Ковалёву моим почерком. Три бумаги на столе: просьба, ответ на неё и долг с майорским пропуском. Для одного кухонного стола документооборот солидный.
