Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 2

— Отправляй.

Я нажал. Под сообщением встала отметка отправки. Экран погас, и больше телефону пока было нечего сказать.

— Отправлено — это у тебя, — сказала Марина. — Получено — у него.

Я положил телефон экраном вверх между нами.

— Ждём вместе.

— Ждать я умею плохо.

Минуты тянулись. За стеной гудел холодильник, и гул этот впервые за вечер стал слышен отдельно. Марина смотрела то на телефон, то на меня, а ствол всё так же смотрел мне в грудь.

— Сколько прошло?

— Четыре минуты.

Рекламная пауза средней длины. В эфире за такую успевают прочесть два спонсорских блока и вернуться в кадр с улыбкой. Улыбаться здесь было некому.

И тут зазвонил телефон. Не мой — её.

Марина вынула его левой рукой, глянула на экран, и лицо у неё стало белым и плоским, как лист на столе. Она развернула экран ко мне. Там была одна буква: «С.»

— Он не ждёт до утра, — сказала она очень тихо. — Он проверяет.

Палец на спуске побелел. Я видел это отчётливо, как крупный план: одно неверное слово — и решать за неё будет страх.

— Возьми, — сказал я ровно. — Скажи, что я пришёл позже, чем ты думала. Что я здесь. Что ты работаешь.

— А если он поймёт?

— Что поймёт? Что ты у меня и при деле? Так ты не врёшь.

Третий звонок. Четвёртый. Марина нажала на приём и поднесла телефон к уху, не сводя с меня ствола.

— Да. — Пауза. — Он здесь. Пришёл поздно. — Пауза длиннее. — Я знаю, что делаю.

Голос у неё был каменный. Из трубки я слышал только низкий гул, без слов, — и этого гула хватило, чтобы у меня свело живот. Она сбросила вызов первой. Рука со стволом теперь дрожала заметно.

— Он сказал: «Не тяни», — Марина глотнула воздух. — Распутин, если твой майор промолчит ещё пять минут…

Договорить она не успела. Мой телефон зажужжал на столе. На экране — Ковалёв.

— Распутин, — майор говорил коротко. — Рассказ получил. Её ждут через час у дежурного. Записывай адрес.

Я записал адрес на лист, под своей частью.

— Ей ехать одной?

— Как сама решит. Дежурному нужна она, остальное — с ней.

Майор отключился первым.

— Рассказ получен, — повторил я. — Тебя ждут через час у дежурного. Адрес — вот.

— Это говорит твой майор, — она смотрела на лист. — Дай номер. Проверю сама.

В пятницу Ковалёв дал мне листок с номером дежурной части, и я его сфотографировал. Открыл снимок и подвинул телефон к ней. Она набрала номер со своего, свободной рукой.

— Это Марина. Меня ждут? — Пауза. — О приказе знаете? — Пауза. — Поняла.

Она опустила телефон и некоторое время смотрела на него, будто не верила, что разговор обошёлся без крика.

— Через час я там. — Потом подняла на меня глаза. — Первый раз вижу, чтобы ты сначала сделал, а потом сказал.

Она сама убрала пистолет под полу пальто, туда, откуда достала. Я выдохнул до конца — впервые с её прихода. Воздух на кухне стал легче ровно на один ствол.

«Вот так, булочка. Программу с пятью процентами досмотрели до титров».

Марина постояла ещё секунду и всё-таки опустилась на табурет — тот самый, который я предлагал ей с порога. Табурет скрипнул и принял её вес. Она посмотрела на свои пустые руки, будто пересчитывала пальцы.

— Рука до сих пор думает, что держит, — сказала она.

— Отпустит, пока доедешь.

Я налил воды в свой стакан. Марина тем временем взяла лист и остановилась на последней строке моей части.

— «Обмен — позже»? — она подняла глаза. — Покойник ещё и приём кредиторов переносит?

Глоток встал поперёк горла, я закашлялся в кулак. Вода была тёплой и пахла трубой.

— Воскресенье, вечер, — сказал я, когда голос вернулся. — Днём у меня поминки, в четыре смена. В первую же паузу за стойкой пришлю тебе всё, что выясню про обмен: какие есть варианты и чем каждый опасен. Выйдет, что опасно всё, — так и напишу. Без бархатного голоса.

— Догадки так и называй догадками, — Марина постучала ногтем по листу. — Голос у тебя уверенный, его даже на бумаге слышно. И утром проверь, что я доехала.

И оба срока легли на оборот листа: утром — проверка её прибытия, воскресным вечером — сообщение о поиске. Потом я выставил будильник на восемь и повернул к ней экран.

— Видишь? Первое дело утра.

— Вижу. Теперь у твоего «позже» есть число.

Я сфотографировал лист с обеих сторон: лицевую, где поверх зачёркнутого любимца публики стоял «должник», и оборот со сроками.

— Оригинал твой, — сказал я. — Мне хватит снимков.

— Зачёркнутого любимца тоже сохранишь?

— В первую очередь. Хорошая поправка к моей манере представляться.

— Быстро у тебя поправки становятся комплиментами.

Марина сложила лист вчетверо и спрятала под пальто. У двери она обернулась.

— Еду к твоему майору. Проверишь утром.

— В восемь. Как записано.

— И береги голос для микрофона, Распутин. Здесь я тебя услышала.

Дверь закрылась, щёлкнул замок. Шаги уходили вниз ровно, без остановок. Так уходит человек, у которого появился адрес.

Я постоял в прихожей, пока они не затихли, и только тогда понял, что колени у меня трясутся. Под стволом не тряслись, а теперь вот решили. Тоже мне тайминг.

На кухне я убрал в шкаф второй стакан. Он так и простоял чистым весь вечер.

На столе осталась тёмно-синяя папка — моя вторая беда за этот вечер, и не легче первой. Я раскрыл её. На первом листе совпадали имя и дата рождения двух людей: мои и умершего тёзки. Канцелярия свела нас в одну строку так аккуратно, будто мы вдвоём подали заявление о слиянии и забыли его отозвать. Для бумаг Дмитрий Распутин был мёртв. И если до четырёх часов воскресенья я не докажу обратное, Система сотрёт меня и на самом деле. Обещала она это с четверга:

Угроза стирания личности сохраняется.

«Да помню я, булочка. Одного убийцы на вечер тебе мало, дай ещё канцелярию».

Свидетели у меня были: соседка Валентина Петровна и свадебная запись, на которой меня видел весь город. Только чиновнику, который вёл моё обращение, — в бумагах он звался исполнителем, — живые свидетели были неинтересны. Валентина Петровна подтвердила бы меня с удовольствием и с вареньем в придачу, но с бумагой спорят бумагой. На телевидении это называли «перебить синхрон синхроном».

Я взял чистый лист и выписал два вопроса. Первый: по каким документам мне выдали паспорт. Второй: когда умер тёзка и почему его связали со мной. Если эти две бумаги лягут рядом, где-то между ними найдётся съехавшая строка. В баре так сверяют кассу на закрытии: чек к чеку.

Две стопки легли на стол. Слева — люди, которые знают меня живым. Справа — два вопроса. Левая вышла толще, правая — важнее.

Утром в восемь — Марина. Потом бумаги. В час — поминки, которые я веду сам, в четыре — смена. До срока оставалось около шестнадцати часов, и почти все они уже кому-то принадлежали.

Я погасил лампу. Папка осталась открытой на первом листе, где два имени по-прежнему стояли в одной строке.

Сегодня я добился, чтобы меня услышали. К четырём придётся добиться, чтобы сравнили нужные записи.

Глава 2

Будильник прозвенел ровно в восемь. Папка так и лежала раскрытой на кухонном столе, рядом паспорт и две вчерашние стопки. За окном серело, от стекла тянуло холодом.

Я написал Марине: «Добралась?» Ответ пришёл быстро: «Доехала. Разговор был». Две фразы вместо доклада — в её манере. Для верности я набрал дежурную часть по номеру с листка Ковалёва.

— Дежурный, слушаю, — голос будничный, как расписание электричек.

— Доброе утро. Дмитрий Распутин. Ночью у вас ждали женщину. Она была?

— Была. Пришла вовремя, разговор состоялся. Подробности у неё, у меня только отметка о явке.

— Отметки хватит. Спасибо.

Я открыл снимки обязательства — лицевую сторону, где поверх зачёркнутого любимца публики стоял «должник», и оборот со сроками, — и поставил галочку напротив утреннего пункта. Первый срок из двух закрылся до завтрака.