Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 61
Камни сводили с утра.
Дед мерил зазор щепой, которую сам же вчера расколол на восемь толщин. Тимка крутил подъёмный винт по четверти оборота. Велишка слушал, командовал пальцем — тоньше, ещё, стой.
— Будет, — сказал наконец дед. — Засыпай.
Вчерашняя крупка потекла из ковша на камни. Белая, чистая, без единой шкурки — бурат своё отработал честно. Жернова взяли её, и звук пошёл новый — тонкий шелест, от которого у Тимки поднялись волоски на руках.
С жерновов потекло в бурат. Барабан запел и у дальнего рукава, над первым сусеком, поднялось белое облачко.
Тимка подошёл первым, но руку в сусек не опустил. Отступил на шаг. Сначала должен был это сделать дед — по всем законам, людским и Божьим, — и дед это понял, глянул на него из-под бровей и сам подошёл. Опустил руку по запястье.
Поднял горсть к свету.
Мука стекала с пальцев дымом. Она была белая — не как снег даже, а такая, что в Замошье этому и сравнения не держали. Свет из оконца проходил сквозь её струйку насквозь.
Дед молчал. Деревня в дверях молчала тоже, и слышно было только воду, жернова да шёлковое пение бурата.
— Отец мой говорил… — начал Велишка и бросил. Пожевал губами. Растёр щепоть у уха, послушал, как скрипит — а скрипела она, как снег в крещенский мороз. Потом повернулся к Тимке и сунул ему горсть под нос. — На. Погляди, повар. Твоя.
— Наша, дед.
— Ну. Наша. — Брови дрогнули и встали на место. — Складно звучит, зараза.
И отвернулся дальше процесс контролировать, а Тимка стоял с белой горстью и думал, что вот ради этой минуты, пожалуй, стоило терпеть и фроловы улыбочки, и степановский ржач, и дорогу.
Потом было то, что Тимка про себя назвал торгом, хотя никто ничего не продавал.
К сусекам пустили деревню — поглядеть, — и у четырёх ларей тут же сделалось толковище. Пахом стоял над крупчаткой и шевелил губами, считая. Данила мял в пальцах второй сорт, нюхал обдирную, совал нос в короб с высевками.
— Это, стало быть, как же, — допытывался он у деда. — Это всё — товар? Всё четыре?
— Всё четыре, — важно отвечал Велишка. — Белая — князьям. Вторая — тебе, дурню, на пироги, она супротив колычевской всё одно царица. Обдирная — на всякий день. А высевки твоей свинье, и свинья тебе спасибо хрюкнет. У нас, брат, отныне ничего не пропадает. Я сказал.
— А белой цена?..
— Втрое против простой, — сказал Тимка. — Для начала. И брать будут в очередь, всю, сколько намелем.
Пахом перекрестился на сусек, как на образа.
Лукерья Пахомовна выпросила горсточку — просто подержать, — держала её в ладонях бережно, как цыплёнка, и отойти от ларя не могла долго.
Молоть кончили к сумеркам. Вешняк опустили, вода ушла с колеса, мельница вздохнула и стала. Деревня разбрелась по дворам, гудя, как улей после роёвки. А Тимка отсыпал белой муки в чистый мешочек, взвесил его на руке и пошёл за дедом в избу — он теперь жил у Велишки, со второго дня, когда дед буркнул «чего по старостам мыкаться, изба большая», и это было высшее доверие, какое тут выдавали.
Изба у деда была прибрана по-мужски. Голо, чисто, пусто. В красном углу теплилась лампадка, под ней на полке стояла прялка без кудели — бабкина, понял Тимка, и спрашивать не стал.
— Опару ставить буду, — сказал он, выкладывая мешочек. — Из нашей. К утру подойдёт, утром испечём. Поглядишь, как я тесто веду, — сам просил.
— Просил. — Дед уже тащил с полки квашню. Квашня была отмыта до белого дерева. Готовился, значит, с обеда ещё. — Ставь. Только гляди у меня, пирожник. Муку не переводи. Она у нас теперь… — он поискал слово, — казённая.
Тимка достал из сундучка горшок с закваской, отвернул холстину. По избе пошёл тот самый дух. Дед потянул носом раз, другой. Наклонился к горшку.
— Это чем же у тебя пахнет? — спросил он подозрительно. — Не нашим чем-то.
— Закваска. Ей сто лет, дед. Мне её мастер подарил, южанин, на турнире. Его прабабка её через горы несла, когда сюда перебирались. С тех пор живёт.
— Сто лет… — Велишка поглядел на горшок с новым выражением. — Это ж она старше меня выходит. — Он помолчал и добавил строго: — Тогда на стол не ставь, на столе сквозит. Вон на припечек её, там ровно. Старых — беречь надо.
Опару Тимка затворил на крупчатке, и дед висел над квашнёй весь замес. Надзирал. Про воду спросил, почему тёплая, а не горячая. Про соль спросил, отчего погодя. Один раз не выдержал, ткнул пальцем в тесто и долго растирал взятое между пальцев.
— Шёлковое, — вынес он. — Ишь ты. Из моей муки — шёлковое… — И тут же спохватился: — Из нашей.
Квашню укрыли, поставили в тепло. Дед покрутился по избе, задул лишнюю лучину, покряхтел на полатях. Потом сказал из темноты, уже сонным голосом:
— Тимофей. А отец-то твой — он каков? Который всё это удумал. Бурат этот, шелка, муку мочёную…
Тимка полежал, глядя в тёмный потолок. Каков Сашка — на это у него слов было много и не было ни одного подходящего.
— Приедет — сам поглядишь, — сказал он наконец. — Он обещал приехать, как дело пойдёт. Он слово держит.
— Приедет, стало быть… — Дед завозился, устраиваясь. — Ну и ладно. Ну и поглядим. Мельницу ему покажу. — Он зевнул со скрипом. — Спи давай, пекарь. Опара — она сон любит, при ней не балабонь.
Скоро дед засопел, ровно и устало.
А Тимка лежал и слушал избу. Потрескивала лампадка. За стеной, у запруды, возилась вода — мельница стояла на ночь. Отдыхала. На припечке, в тепле, ходила под холстиной опара из первой в державе крупчатки.
У печи, прислонённая к загнетке, стояла хлебная решётка. Старая, протёртая, только что вымытая.
Дед поставил корку студить. Чтоб не отмокла.
Тимка улыбнулся в темноту и уснул.
Проснулся Тимка от жара. Печь уже гудела.
Дед Велишка сидел перед ней на корточках, подкладывал полешки по одному и командовал огнём так же, как командовал мельницей. На Тимку он оглянулся через плечо.
— Дрыхнешь, пекарь. Опара твоя шапку уронит сейчас. Она уж час как просится.
Опара подошла знатно. Под холстиной стояла белая пена, вся в дырочках, кисло-весёлая на дух, — крупчатка за ночь показала характер. Тимка завёл тесто, и с первого оборота ложки понял, что тесто будет особенное. Оно собиралось в ком охотно, шло от стенок само, а под ладонью лежало гладкое, живое, шелковистое. Простая мука так не умела. Простую муку уговаривать надо было.
— Дай-кось. — Дед не выдержал, сунул руку, помял. Лицо его сделалось озадаченным. — Ишь ты. Как девка банная. — Он понюхал ладонь. — Это что ж печь будем? Каравай?
— Калачи, дед. Белой муке — белый калач, так ей положено. Гляди, показываю. Второй сам скатаешь.
Катать калачи дед учился люто. Пальцы его, знавшие камень и железо, тесто давили, как врага. Тесто пищало и липло. Тимка показывал снова. Брюхо калача, губа, ручка дужкой. Дед сопел, матерился шёпотом на собственные руки, но к третьему заходу дужка у него вышла — кривая, зато цельная.
— А ручка на кой? — Он поднял своё изделие, разглядывая. — Лишнее ж тесто. Перевод муки.
— За неё калач держат, когда на ходу едят. Руки у людей на торгу грязные, за ручку взял, калач съел, а ручку — нищим или псам. Кто и ручку сам сгрызает, с голодухи. Про таких говорят — до ручки дошёл.
— Ишь ты. — Дед поглядел на дужку с уважением. — Складно удумано. Сытый, выходит, хлеб, коли от него кус выбрасывать можно.
Печь выстоялась к посадке. Тимка кинул на под щепоть муки — зазолотилась, не сгорела. Калачи сели в жар на лопате, один за другим, шесть штук, и дед задвинул заслонку сам, бережно.
Ждали молча. Дед делал вид, что занят лучиной.
А потом из-за заслонки поплыло.
Дух пошёл не такой, как у Лукерьи с ржаными. Тот был густой, домашний. Этот был праздничный — тонкий, сдобный без всякой сдобы, с медовой нотой от самой муки, и плыл он, судя по всему, далеко. Не прошло получаса, как за окном завозились, у плетня стукнула калитка, и знакомый голос Лукерьи Пахомовны осведомился со двора, не горит ли у них чего, а то дух такой, что вся улица слюной изошла.
