Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 56
— Понял, боярин.
— Да что ж это… — Голос у Аграфены сел до сипа. — Да по какому праву…
— Узнаешь по какому. — Я уже отворачивался. — Иди, хозяйка. И Богу помолись по дороге. Тебе пригодится.
Радко повёл их через двор — Мещерского, растерявшего всю сдобность, и Аграфену, спотыкающуюся на ровном месте, У крыльца встали двое гридней, и двор затих так, как затихает лес перед грозой.
Сева стоял у телег, где стоял всё это время. Его так и не заметили. Мимо него Мещерский прошёл в трёх шагах и не поглядел: не до челяди ему было.
Я поймал Севин взгляд. Сева чуть заметно кивнул на бочки: давай, мол. Я и сам знал, что давай.
У навеса застыл Савелий Кузьмич — с поленом в руке, донести до топки не успел. Рядом Клим держал пустое ведро. У поварни сбились в кучку дворовые девки, и по глазам их было видно, что такого представления Засекино не видало со дня основания. Хозяйку. В дом. Под стражу. Гостя туда же. И всё это — постоялец из сарая.
— Так, — сказал я, и двор вздрогнул. — Девицы — по своим делам, бегом. Что видели — про то языками не месть. Узнаете всё, придёт час. Кто до часу наперёд болтать станет — с тем сам поговорю.
Девок сдуло.
— Савелий Кузьмич, Клим. А у вас, мужики, дело не кончилось. — Я кивнул на куб, где из трубки, никого не спрашивая, ровно бежало в корчагу. — Струя идёт, огонь горит, вода греется. За всем этим глаз нужен, и нынче он ваш. Савелий Кузьмич — жар держи, как держал. Клим — следи за струёй. Справитесь?
— Дык… — Печник поглядел на дом, на гридней у крыльца, на меня. Вопросов в нём стояло на неделю вперёд. Он их проглотил и полено в топку всё-таки донёс. — Справимся, чего ж. Дело — оно дело и есть.
— Вот и я так думаю.
Теперь Фимка.
Спугнуть пацана было проще простого. Он сидел там, за водой, как мышь под веником, и наверняка уже прикидывал, куда сигать — до плетня три прыжка, а бегает он так, что догонять устанешь. Поэтому я сперва зашёл в людскую, взял с полки припас и шепнул два слова девчонкам. А уж потом двинулся к бочкам.
— Фимка. Вода греется. Служба спит.
За бочками завозились. Потом настала тишина особого рода — тишина человека, который решает, бежать ему или нет.
— Да не прячься ты. Я один. — Я сел на чурбак у крайней бочки, спиной к его укрытию, и развернул тряпицу. — Пряник вот нашёл. С выселок ещё, из короба остался, последний. Один я его не осилю, а делить не с кем. Беда.
Полминуты шла борьба. Пряник победил — как побеждал всегда, сколько я знал пацанов, а знал я их порядочно. Фимка вылез бочком, сел на землю в шаге от меня и взял свою половину. Ел он без обычного аппетита, косясь на ворота, на дом, на крыльцо с гриднями.
— Служба у тебя нынче была справная, — сказал я. — Воду менял вовремя, глядел зорко. Всё видел.
Фимка перестал жевать.
— Я ничего не видел, — сказал он быстро. — Я на огонь глядел. Как велено.
— На огонь. — Я кивнул. — А побелел тогда с чего? Как гость въехал.
— Я не белел. Я… это… живот у меня. С пряников.
— С пряников, — согласился я. — Бывает.
И замолчал. Молчать я умею — это первая наука, дожимать человека словами нельзя, пережмёшь. Фимка сидел рядом, крутил в пальцах недоеденное, и его распирало. Я видел, как распирает, потому что пацан носил в себе что-то не по размеру, носил давно, и оно в нём не помещалось.
От людской, как бы гуляючи, подошли девчонки.
Наташа несла кружку молока — и будто бы шла мимо, так надо же было куда-то деть кружку, вот она и сунула её Фимке. Марфа села на соседний чурбак со своим шитьём. Ольга встала у бочки и стала смотреть на воду, на отражённое небо в ней, по своему обыкновению.
— А мы Саньку твоего видели, — сказала Наташа как ни в чём не бывало. — Стадо гнал к ручью. Серьёзный у тебя брат. Кивнул нам, как воевода.
— Он такой, — пробормотал Фимка в кружку.
— Телка, говорят, из омута вытащил, — вставила Марфа, не поднимая глаз от шитья. — Сам чуть не потоп, а телка вытащил. Это ж какой характер надо.
— Ага. Он у меня… — Фимка засопел. — Он у меня знаете какой.
— Знаем, — сказала Ольга от бочки, глядя на воду. — Такой же, как ты. Который видит и молчит, потому что боится хуже сделать.
Фимка дёрнулся, как от щипка.
Вот теперь пора. Я повернулся к нему.
— Фимка. Слушай меня, и слушай спокойно. Тебе ничего не будет. Ни тебе, ни Саньке, ни мамке вашей — никому и ничего, это я тебе говорю, а моё слово ты видел, какое. Никто тебя не выдаст и на тебя не покажет. Но ты что-то знаешь. Ты это знаешь давно, оно в тебе сидит, как заноза, и нынче, как гость въехал, оно тебя за горло взяло. Я же видел твоё лицо, брат. Такое лицо не с пряников бывает.
Фимка молчал. Пальцы его мяли шапку.
— Я не могу, — выдавил он наконец, еле слышно. — Санька сказал — молчи. Не нашего ума. Скажешь, говорит, — кто пастуху поверит супротив хозяйки? Со двора погонят, и всё. А у нас мамка, у нас стадо это… кормимся с него…
— Санька рассудил верно, — сказал я. — Для того дня, когда некому было верить. А нынче день другой. Нынче тут я. И ты одно только реши для себя, а больше ничего решать не надо. — Я помолчал и спросил в лоб: — Ты дядьку Ерёму любишь?
Фимка поднял на меня глаза.
— Он нас подкармливает всегда. Он нам с Санькой валенки… — начал он, и голос у него сорвался. — Он молчком принёс и молчком ушёл. Зимой. У нас прохудились, а он… Его же обманывают, дядька боярин! — Его наконец прорвало, и слова хлынули, толкаясь и налезая друг на друга. — Его все обманывают, а он добрый, он не видит! Я видел! Я давно видел, ещё по снегу! Гость этот — он же не в гости ездит! Он как приедет, посидит в дому, а после хозяйка на зады уходит, к старой бане, что у ручья, — а там и он! Я со стадом там всегда, за ольхами, меня не видать, а мне всё видать! Они там… — Фимка мучительно покраснел. — Они там обнимаются. И целуются. Не по-родственному! Я сперва думал, может, родня у них, кума там… А Санька сказал — дурак ты, Фимка, какая кума. И велел молчать.
Девчонки застыли. Наташа — с открытым ртом, Марфа — с иглой на весу. Ольга не шелохнулась, только глаза её сузились.
— Сколько раз видел? — спросил я ровно.
— Ой, да раз десять! Он же зачастил с осени. А по весне — так через седмицу… А третьего дня — вот когда он приезжал, перед вами, — они опять там были, а я за ольхами, и слыхать было! Ветер от них шёл. — Фимка сглотнул. — Он ей говорит: потерпи, мол, Грушенька, недолго осталось. Боярин ихний, говорит, мёртвый, верные люди сказывают. Ссуда твоего дурня к осени задавит. Медь я, говорит, у него за полцены возьму, а там, глядишь, и двор весь… А она смеётся. Говорит: скорей бы уж, мочи нет с блаженным. А он ей: гляди только, чтоб дурень твой раньше сроку не удавился, а то с покойника и взять нечего… И оба смеются.
Он выдохнул это всё разом и сжался, будто ждал, что ударят.
Стояла тишина. У крыльца скучали гридни, из дома не доносилось ни звука. Наташа была белая. Марфа медленно, очень аккуратно воткнула иглу в шитьё, и по её лицу я впервые понял, какой она будет лет через двадцать — и не позавидовал тому, кто попадётся.
— «С покойника взять нечего», — повторила Ольга тихо. Она повернулась от бочки, и глаза у неё были прозрачные и страшные. — Они не просто блудят, Александр. Они ждут. Сидят и ждут, когда человек кончится.
— Я всё, да? — Фимка смотрел на меня снизу, и губы у него прыгали. — Я всё сказал. Дядька боярин, а дядьке Ерёме теперь чего будет? Его же… его же не прогонят? Он же не виноватый!
— Ему, — сказал я и поднялся с чурбака и положил ему руку на макушку, — теперь будет правда. Она горькая, брат, но она лечит. А ты сделал самое трудное мужское дело. Сказал то, что сказать страшно. Запомни этот день — ты нынче Ерёму Гаврилыча, может, и спас.
— Я?..
— Ты. А теперь служба. Ступай к кубу, бери Гришку — стоите оба при струе, глядите и воду меняете. Савелий Кузьмич при огне, Клим при посуде, а вы у меня глаза. Ты старший.
Фимку с чурбака как ветром сняло. Служба при струе, да ещё старшим — после такого разговора это было ровно то, что ему требовалось. Это дело, в котором он опять человек, а не доносчик.
