Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 41

— … и он ему: «плевал я на твоего Колычева с сынками»! — в лицах пересказывал шустрый мужичок тем, кто не успел к началу. — А дед ему!.. А этот ему!..

— Да слыхали уже, Митрий, третий раз рассказываешь!

— Так хорошо же!

Хозяйка поставила перед Тимкой миску щей. Тимка ел, и слушал, а его открыто, по-деревенски и без стеснения разглядывали. Спрашивали тоже без стеснения: кто таков, из каких, чьих будешь, женат ли. На «семнадцать» бабы ахали и жалели, на «повар» — уважительно замолкали, потому что повар при такой охране — это, стало быть, повар непростой.

— Ты вот что мне скажи, Пахом Ерофеич, — сказал Тимка, отодвинув миску. — Про деда скажи. Что у них с Колычевым вышло? А то я, выходит, в чужую драку с разбегу влез, а из-за чего драка — не знаю.

Изба примолкла. Мужики переглянулись.

— Да как тебе сказать, — Пахом поскрёб бороду. — Тут длинно.

— А я никуда не тороплюсь. Ночь длинная.

И Пахом рассказал.

Выходило так. Мельница замошинская — старая, дедова в третьем колене. Велишкин дед её ставил, отец поднимал, сам Велишка на ней век отработал. И молола она на всю округу, пока Колычев — не этот, а покойный батюшка его — не поставил на большой воде свои мельницы, о двух поставах, с амбарами. Большим мельницам — большой помол, потому обозы пошли туда. А замошинской осталась своя деревня да ближние.

— Оно бы и ничего, — говорил Пахом. — Жить можно было. А годов десять тому Аким Захарыч удумал хозяйство, значит, устраивать. Считать начал. И насчитал, что мельница наша ему в убыток. Мол, запруду держи, снасть держи, а помолу — слёзы. И велел закрыть. Деду распорядился на большую мельницу идти, работником. Жалованье, говорит, положу.

— А дед?

— А дед его послал, — просто сказал Пахом. — Прилюдно. На торгу. Такими словами послал, что бабы неделю краснели. Мельница, говорит, дедова, и покуда я жив — жёрнов крутиться будет. Хоть для одной старухи молоть буду, а тебе, счетоводу, её не отдам.

— И что Колычев?

— А что Колычев. Осерчал, знамо. Только сносить не стал — то ли рука не поднялась, то ли счёл, что само помрёт. Помол весь к себе увёл, до последнего мешка: кто в Замошье к Велишке возил — тем на больших мельницах без очереди разрешили, а кто к деду продолжает ездить — тому и в лавке колычевской, и на торгу… ну, понятно что. Прижал, словом. Народ и отпал — жить-то надо. Теперь к деду возят три двора, у кого совести больше, чем страху. Марья-вдова возит, Кузьмичи, ну и я, грешный, когда стемнеет.

— Когда стемнеет, — повторил Тимка.

— А ты как думал. — Пахом развёл руками. — Мне с Колычевым не воевать, у меня деревня.

— А дед, стало быть, десять лет…

— А дед десять лет мелет три мешка в месяц и живёт бог знает с чего. Огород, рыба с запруды. Гордость ест его. — Пахом помолчал. — Ты вот на него накричал давеча… Оно, конечно, знатно вышло, чего уж. Только ты, парень, знай, на кого кричал. Дед снасть каждую неделю перебирает. Колесо смазывает. Лоток чистит. Десять лет — каждую неделю, как на службу. Мы уж привыкли, а приезжий бы спросил: на кой, дед, мёртвое колесо мажешь? А он мажет. Ждёт.

— Чего ждёт?

— А вот этого, наверное, и ждёт, — сказал Пахом и посмотрел на Тимку. — Только он тебе в этом до смерти не сознается.

Тимка сидел и молчал.

Щи остывали. Изба обсуждала вполголоса — про деда, про Колычева, про давешний крик, — а у Тимки внутри было тихо и погано. Он вспоминал свои слова, все по одному, и выходило, что не слова это, а натуральные плевки: «сидишь на мёртвой мельнице, как сыч». «Чистенькая и мёртвая». «При жизни отпета».

Он орал на деда — а попадал, выходит, не в упрямство. Он попадал в живое. В человека, который десять лет мажет колесо, чтобы оно было готово, — потому что бросить смазку значило согласиться, что всё кончилось. Что счетовод победил. Тимка знал это чувство телом. Вспомнился сарай, ржавое железо, лепёшки, которые он ненавидел и за которые дрался. Не за лепёшки дрался — за то, чтобы не согласиться с миром, который их тогда выбросил.

Дед был не сыч. Дед был такой же, как он. Только у Тимки его сарай кончился Сашкой, а у деда его сарай длился десятый год, и никакой Сашка к нему не приходил.

До сегодняшнего вечера.

— Пахом Ерофеич, — сказал Тимка. — А скажи: чем дед-то живёт сейчас? Мука у него есть? Своя, смолотая?

— Есть, поди. Кузьмичи о прошлой неделе рожь возили.

— А печёт он сам? Или носит кто?

— Сам, — подала голос хозяйка от печи. — Как бабка его померла, царствие небесное, — сам и печёт. Только хлеб у него… — она пожевала губами, подбирая слово повежливее, — сиротский у него хлеб. Мужицкий. Он в тесте-то не больно…

— Ага, — сказал Тимка.

И в голове у него, там, где с самого колычевского стола было темно и зло, вдруг стало светло и тихо, как в печи, когда прогорят дрова и останется ровный жар.

Испеки. Поставь рядом и молчи. Хлеб сам договорит.

Он поднял голову.

— Хозяюшка. А печь у тебя к утру истоплена будет?

— Дык с рассветом топлю, как всегда…

— Мне бы к твоей печи встать. С рассветом. — Тимка уже прикидывал: закваска с ним, в сундуке, в дорожном горшочке — подкормить с вечера, к утру подойдёт. — Мука найдётся? Я заплачу.

— Да что ж за всё-то платить, батюшка ты мой! — всплеснула руками хозяйка. — Становись да пеки! А чего печь-то будешь?

— Хлеб. Наорал я давеча на деда лишнего. Пойду утром извиняться — а с пустыми руками извиняться не приучен.

Изба одобрительно загудела: это по-людски, это поняли все.

— Хлебом Велишку не купишь, — предупредил Пахом. — Он у нас гордый.

— А я не покупать. Я извиниться и работать. — Тимка поднялся из-за стола. — Мельница-то под делом теперь, Пахом Ерофеич, хочет дед или не хочет. Вот с утра и начнём: он в избе гордый, а я на мельнице — при снасти. Поглядим, кто кого пересидит.

Мужики переглянулись, и кто-то хмыкнул с уважением, потому что пересидеть Велишку — на это в Замошье ещё не замахивался никто.

Тимка вышел в сени, к сундуку, — проведать закваску. Горшочек ехал хорошо. Закваска внутри жила, дышала. Пахло от неё южным теплом, от которого Лоренцо на турнире светился, как медный таз. Сто лет закваске. Через горы её несли, через море везли, а теперь вот — Замошье, сени старостиной избы, и завтра ей печь хлеб для упрямого деда.

— Работаем, бабушка Джулия, — сказал Тимка горшочку. — Не подведи.

Глава 18

Опару Тимка поставил с вечера, сразу как решил, — попросил у хозяйки муки и тёплой воды, покормил с дороги закваску, затворил опару в большой корчаге и укрыл у печи рушником. Опаре нужна ночь, ведь она не любит, когда торопят.

А с рассветом началось.

— Поднялась-то как, — сказала Лукерья Пахомовна, заглянув под рушник. — Шапкой стоит. Бодрая у тебя закваска, парень. Моя так не умеет.

— Южная потому что. Ей сто лет, тётка Лукерья. Мне её мастер один подарил, южанин, — его прабабка её через горы несла.

— Сто лет… — Лукерья Пахомовна наклонилась к корчаге и потянула носом. — То-то, я гляжу, дух не наш. У моей дух кислый, сердитый, а у твоей — весёлый какой-то. Ишь ты. Сто лет живёт и не старится. Людям бы так.

Дальше хозяйка встала к нему в подручные. Грела воду, сеяла муку, — а сама смотрела молча и цепко, как человек, который сам всю жизнь у квашни. И смотреть ей было на что, потому что Тимка делал всё не по-деревенски.

Сначала он смешал опару с мукой и водой, и вдруг оставил лохань в покое.

— Пусть мука с водой познакомятся, — сказал он, перехватив её удивлённый взгляд. — Им привыкнуть надо.

А вот потом пошла соль. Тимка развёл точно отмеренную горсть крупной соли в малом ковшике с водой и вылил эту влагу прямо на отдохнувшее, набухшее тесто. А затем принялся аккуратно вминать её, протыкая тесто пальцами до самого дна. Тесто довольно чавкало, послушно вбирая солёную воду.

Следом пошла обминка. Тимка не бил его кулаками, не месил до седьмого пота, как привыкли. Он подхватывал край мокрыми руками, плавно тянул вверх — тесто не рвалось, а тянулось длинным эластичным языком, — и складывал конвертом к центру. Повернул лохань, снова потянул, снова сложил. И опять оставил отдыхать.