Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 4

— И что они?

— Смеются. — Он поболтал шумовкой. — Взрослые всегда сначала смеются.

Я отпил из кружки.

Спал я четыре часа и чувствовал себя прекрасно. За спорами и советами я отвык от простого утра, где надо просто грузить телеги.

— Матвей! — крикнул я. — Что с пятой?

— Перегружена! — крикнул возчик.

— Не перегружена! — крикнул Матвей.

— Снимите два ящика и переложите на седьмую, — сказал я. — Возчик прав, а Матвей упрямый.

— Я не упрямый!

— Ты упрямый. Это хорошо, но не с осями.

Матвей что-то буркнул и пошёл перекладывать, и я услышал, как он бурчит всю дорогу до седьмой подводы. Он даже бурчит теперь как взрослый — себе под нос и по делу.

Тимка вышел из поварни, сел на ступеньку ниже меня и уставился во двор.

Когда он молчит дольше минуты, это уже не он.

— Ну? — сказал я.

— Чего «ну»?

— Ты со вчерашнего вечера квёлый ходишь. За ужином молчал, утром молчишь. У тебя так бывает, только когда ты чего-то боишься и не хочешь говорить, чего именно.

— Ничего я не боюсь. — Тимка поковырял ногтем доску крыльца. — Просто думаю.

— Ну думай вслух, я послушаю.

Он помолчал ещё немного.

— Вот приеду я к этому Колычеву, — сказал он наконец. — А там мельники. Они все старые. И тут я. Мне семнадцать, Саш. Я приду и начну им рассказывать, что жернова надо перебрать и молоть в два прохода. Они на меня посмотрят и скажут: иди отсюда, парень, не мешай работать.

— Скажут, — согласился я.

Тимка поднял голову и посмотрел на меня с большой обидой.

— Спасибо. Утешил.

— Я тебя не утешаю, я тебе говорю, как оно будет, чтобы ты потом не удивлялся. — Я сел рядом с ним на ступеньку. — Первый скажет. Может, и второй скажет. Мельник — человек упрямый, он всю жизнь у одного камня простоял и уверен, что знает про муку всё. Спорить с ним бесполезно, он тебя переговорит.

— И что тогда делать?

— Не спорить. — Я забрал у него щепку, которую он уже почти отковырял от ступеньки. — Ты приехал не спорить, ты приехал показать. Берёшь его муку, берёшь свою, ставишь два теста рядом. Одинаковых, на одной воде, на одной закваске. Потом печёшь два хлеба и уходишь пить квас. Всё, больше ничего не делаешь и рта не открываешь.

— А он?

— А он придёт и спросит, чего ты там намудрил. Мельник дурак только на словах, а на хлеб он смотреть умеет, он на нём вырос.

Тимка обдумал это.

— А если не придёт? — спросил он.

— Тогда ты вечером записываешь в тетрадь: мельница такая-то, мельник такой-то, не годится. И едешь дальше, к следующему. У Колычева их три, а по волости с десяток наберётся. Нам, Тимофей, не нужен каждый мельник Севера. Нам нужны те, что с головой.

— А если все трое не увидят?

— Значит, поедешь по волости.

— А если и там…

— Тимофей. — Я хлопнул его по спине. — Ты на арене против Лоренцо стоял. Против человека, который тесто с рождения знает, при полном зале, и все были уверены, что он тебя порвёт. Тебе тогда страшно было?

Тимка подумал честно.

— Не, — сказал он с удивлением. — Тогда весело было.

— Вот и сейчас будет весело. Там Лоренцо был, а тут дед с жерновами.

Он фыркнул и наконец перестал ковырять крыльцо.

Через двор шёл Макар с мотком верёвки на плече. Увидел нас двоих на ступеньках, остановился и постоял, разглядывая.

— Ныл, — сказал он утвердительно.

— Я не ныл! Мы разговаривали!

— Ты и ночью разговаривал, я через стенку слышал. Сам с собой, часа полтора. То про жернова, то ещё про что-то.

Тимка сделался пунцовым до самых ушей, и я понял, что «ещё про что-то» имело имя и жило в столице.

— Я думал вслух, — сказал он с достоинством. — Мне так лучше думается.

— Ага. — Макар поправил моток на плече. — Ты вслух подумал, а я не выспался. Саш, я ему сундук перекладывал, у него закваска сверху лежала, придавило бы.

— Я её специально сверху!

— Ты её забыл, — сказал Макар и пошёл дальше.

— Саш, скажи ему!

— Он прав, — сказал я. — Иди проверь сундук.

— Да вы сговорились, что ли, все!

Он ушёл, ворча, а из поварни высунулась голова Захарова поварёнка, которого мы взяли на Совет мыть посуду, а он остался и прижился.

— Александр Владимирович! Каша готова. Нести во двор или тут накрывать?

— Тут накрывай, длинный стол. И на сколько человек накрываешь?

— Дык на нас. Двадцать выходит с возчиками.

— Накрывай на двадцать пять.

Мальчишка почесал в затылке, посчитал, кивнул и скрылся. А Гришка, сидевший на ступеньке, немедленно повернул ко мне голову.

— Двадцать пять, — сказал он. — А нас двадцать. Значит, гости.

— Значит, гости.

— Какие?

— Придут — увидишь.

— Са-а-аш. — Он подполз ко мне по ступеньке и повис на рукаве. — Ну ты же знаешь. Ты всегда всё знаешь. А я не знаю, и мне обидно. Мне ложки класть, а я не знаю кому.

— Пять лишних положи, не ошибёшься.

Гришка отпустил рукав, сел ровно и стал считать на пальцах, шевеля губами. Досчитал до пяти, посмотрел на свою руку и вдруг прищурился.

— Пятеро, — сказал он медленно. — Пятеро — это как ихняя команда на турнире была. Ихние все пятеро.

— Ешь кашу, Гриша.

— Каши ещё нет!

— Значит, жди.

Он посопел, придвинулся ближе и понизил голос до заговорщицкого шёпота:

— А Жан-Батист тоже придёт?

— Придёт.

— Хорошо, — деловито сказал Гришка. — Я его сегодня опять обыграю. Я теперь до девятьсот с половиной считаю.

— Как это — с половиной?

— А вот так. Восемьсот девяносто девять, девятьсот, и ещё чуть-чуть. — Он показал пальцами, сколько это — чуть-чуть. — Он не умеет.

Тут заскрипели ворота.

Савва обернулся, посмотрел на улицу и коротко махнул рукой: свои. Я поставил кружку на перила.

Двор понемногу затихал. Кузьма перестал ругаться из-за ящика. Возчик распрямился.

В ворота вваливались пятеро.

Первым, конечно, шёл взъерошенный Лоренцо. За ним Захар, огромный, со скруткой ножей под мышкой. Батист, застёгнутый на все пуговицы, шёл так, будто явился на приём к королю, а не на грязный двор, где грузят телеги. Волконский плёлся последним, руки в карманах, и разглядывал подводы с ленивым любопытством.

А между Захаром и Волконским, чуть отставая, шла Анна Мстиславовна.

Шла она прямо и очень спокойно, в тёмном плаще, со скруткой ножей под мышкой, и по лицу её было ясно: если сейчас кто-нибудь скажет ей хоть слово про то, зачем она здесь, она развернётся и уйдёт.

Гришка вскочил.

— Жан-Батист! — заорал он на весь двор. — Жан-Батист, а я яйца варить научился ещё лучше!

Батист остановился посреди двора и снял шапку.

— Господин Григорий, — сказал он серьёзно. — Я к этому морально не готов.

Я спустился с крыльца.

Пятеро подошли и встали передо мной, и стало отчётливо видно, что за всю дорогу никто из них так и не решил, кто говорит первым.

Первым, конечно, не выдержал Лоренцо.

— Александр Владимирович. — Он шагнул вперёд и сразу заговорил руками. — Вот скажи мне честно, как человек человеку. Ты уезжаешь. Мальчишки уезжают. Все уезжают! А мы что? Мы два дня у тебя стояли, мы работали, у нас всё было хорошо, весело было, а потом — раз! — и никого. Ты хоть слово нам сказал? Ни слова!

— Не говорил, — согласился я.

— Не говорил! А мы сидим! Я всю ночь тесто месил, шесть хлебов испёк, кому они нужны, эти хлеба? Никому! Я их даже собаке не отдал, потому что собака у соседа и она мне не нравится!

Захар за его спиной вздохнул так, что было слышно у ворот.

— Он всю дорогу так, — сказал он мне. — От самых Рыбных рядов. Мы уж и не перебивали, всё равно бесполезно.

— Я не всю дорогу!

— Всю, Лоренцо.

— Я замолкал!

— Ты воздух набирал.

Батист выступил на полшага вперёд и одёрнул полы сюртука.

— Позвольте, — сказал он. — Я скажу за всех, поскольку остальные, как мы видим, к связной речи не способны. Александр Владимирович, мы пришли сюда не проситься. Прошу это отметить сразу. Мы пришли обсудить условия, на которых…