Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 38

А караван собирался.

Телеги грузили. Кузьма простукивал оси. Гридни седлали коней, и делали это в полной тишине, меды вчера не миновали и их.

— Голова — она что, — философски сказал Радко, затягивая подпругу и морщась. — Голова — кость. Поболит и перестанет. Ты, боярин, вот что скажи: та бочка, вторая, — она у вас вся вышла? Или как?

— Вышла, Радко.

— Ну и слава богу, — с облегчением сказал Радко. — А то б я не удержался.

Настасья Фёдоровна прощалась решительно и по всем направлениям разом.

Мне в телегу полетели пироги подорожные, круг сыра, туес с мёдом, что-то ещё, завязанное в холстину, — «в дороге разберёшь, там подписано». Гришке на шею повязался платок, и Гришка терпел, что на него было непохоже. Девчонкам достались объятия.

— Ты, — сказала мне Настасья Фёдоровна. Глаза у неё были мокрые, а голос командирский. — Ты вот что. Ты сюда приезжай. Не по делу приезжай, понял? Дела ваши я уже видала, страсть какие дела. Просто так приезжай, за стол.

— Приеду, Настасья Фёдоровна.

— И этого привози. — Она кивнула на Всеволода, который стоял у коня и делал вид, что не слышит. — Худой он у тебя. Государь, а щи вчера ел, как из голодного края.

— Привезу, — пообещал я, и Государь всея Севера издал звук, который при желании можно было счесть кашлем.

Пётр Игнатьевич жал мне руку двумя руками, и всё порывался что-то сказать и всё не находил слов, и наконец махнул рукой:

— А, что говорить. Ты сам всё знаешь. Одно скажу: двор этот — твой. Когда хочешь, зачем хочешь — приезжай.

Игнат стоял рядом с отцом — уже в дорожном, собранный. Он выезжал сегодня же, только на закат, к Вяземскому.

Дед Спиридон прощаться не пришёл.

Дед с рассвета стоял на варнице. Когда караван тронулся и пошёл мимо, он не бросил перелива. Только выпрямился над листами, поднял свою дырчатую лопату и держал её над головой, пока мы не втянулись за поворот. Салют солевара. Я махал ему рукой, пока видел.

Митька какое-то время бежал за телегами и махал нам руками.

Потом пошла дорога и караван вытянулся по ней в утреннем свете.

— Хорошо-то как, — сказал Всеволод. — Веришь, Сашка, я так не езживал лет… — он прикинул и не стал договаривать. — Давно не езживал. Дума сейчас, поди, читает мою грамотку и седеет всем составом.

— Что отписал?

— Правду. «Убыл по государеву делу. Быть буду». — Он покосился на меня. — Ну а что. Дело — вот оно, едет. Государево? Государево, я сам проверял.

Я оглянулся.

Усадьба скрывалась за холмом. Три дня назад я въезжал сюда ставить печь и учить их белой соли. Уезжал я с землёй, на которой дрался, с Государем в попутчиках и с врагом, у которого теперь было имя.

Соль была только началом — теперь я знал это точно. Кто-то за рубежом тоже это знал и уже заплатил за мою голову.

— Чего оглядываешься? — спросил Всеволод.

— Запоминаю. Хорошее место.

— Хорошее, — согласился он. — Ты таких мест по державе ещё насеешь, повар. Работа у тебя такая. Ну что — трогаем шибче? До Засекиных путь неблизкий.

Я повернулся вперёд, к дороге.

— Трогаем.

Глава 16

Тимофей

Телега катила ходко, и Тимка в двадцатый раз за день проверил сундук.

Сундук никуда не делся. Он стоял между мешками и Тимка знал наизусть всё, что лежало внутри, — а всё равно рука сама тянулась тронуть крышку. В сундуке ехало его новое дело: свёрток чертежей, роспись помола по шагам, писанная Сашкиной рукой, и отрез шёлка, завёрнутый в чистый холст.

Шёлк Тимку пугал больше всего.

Он даже спросил тогда, на сборах: Саш, а если я его… ну… порву? Или мыши? Сашка посмотрел на него и сказал: обращайся бережно, но и не бойся. Главное, не бояться, Тимофей. И засмеялся, и от этого стало легче, но ненадолго, потому что Тимка знал, сколько такой отрез стоит.

— На месте такого не найдёшь, — сказал тогда Сашка, укладывая свёрток. — Хоть всю волость перетряси. А без него твоя крупчатка — просто белая мука. Сито из шёлка, Тимка, — это разница между «хорошо» и «никто так не умеет». Запомни это.

Сашкины слова Тимка помнил все.

Он вообще всё помнил с самой столицы. Три вечера они провели над листами, при свечах, когда Сашка рисовал ему мельницу, которой ещё не существовало. Жернова, разведённые на волос, чтобы не тереть зерно, а рушить. Бурат — длинный барабан, обтянутый тканью, который крутится от того же водяного или ветряного колеса и сам просеивает то, что намололи. Второй помол — уже только сердцевины, самой белой крупки. Тимка тогда спросил: откуда ты всё это знаешь, ты же не мельник. Сашка хмыкнул: ты, Тимка, про нашего старого Фрола совсем забыл. А ведь я у него на мельнице изрядно времени провёл. Кое-что я знал, очень много он мне рассказал. Вот так вот.

А в последний вечер, когда чертежи были уложены, Сашка отодвинул свечу и сказал главное:

— Теперь слушай про самое важное. Тебя там встретят без радости — готовься. Колычевы всю жизнь мелют, а тут приезжаешь ты и говоришь: будем по-другому. Твой главный аргумент дело, а не слова. — Он кивнул на Тимкины руки. — Ты Веверин. Никого не бойся и докажи им, что ты может то, чего не могут они. Хлеб испеки и поставь рядом с их хлебом.

— А если и хлеб не поможет?

— Поможет. А не поможет — значит, не те люди, и мы найдём других. Мельниц в державе много, Тимка. А ты у меня один.

«Ты у меня один» — эти слова Тимка увёз с собой, как второй сундук. Вот только этот второй был тяжелее, потому что одно дело — стоять на Арене, когда за спиной, в трёх шагах, Сашка. Ты просто знаешь, что он есть, и руки работают. А теперь за спиной не было никого и от этого тоже было боязно. Тимка ехал один, впервые в жизни по-настоящему один. Вёз чужое доверие, а где-то под рёбрами с самого выезда сидели сомнения: а вдруг не смогу. Вдруг подведу.

Подвести Сашку нельзя. Это Тимка знал так же твёрдо, как знал когда-то, что старший — кормит. Сашка подобрал его с семерыми, отмыл, накормил, увидел в воришке повара — и никогда, ни разу не попросил ничего взамен. Такие долги не отдаются. Такие долги можно только не посрамить.

Да и не в долгах дело. У всякого сироты из Слободки где-то есть отец, который его бросил, — а у Тимки вышло наоборот: отца не было, не было, а потом взял и нашёлся.

— Не боись, парень, — сказал возница, по-своему поняв его молчание. — Доедем засветло. Вон уже колычевские поля пошли.

Поля шли — чёрные, ровные, ухоженные. Потом потянулись добротные деревни, с крепкими избами. Потом на холме, над рекой, встали мельницы — Тимка насчитал две, ветряную и водяную, и загляделся на водяную. Она была большая, о двух поставах, колесо в полтора роста. Богатое хозяйство. Не бедный человек Колычев, ох не бедный, — и таким людям труднее всего объяснять, что можно лучше, ведь у них и так хорошо.

Усадьба открылась за поворотом — каменный низ, рубленый верх, ворота с навесом.

У ворот телегу остановили, и немолодой охранник с бляхой сунулся было спрашивать подорожную — и осёкся. Присмотрелся и лицо его поехало в совершенно неказённую улыбку:

— Батюшки. Это ж ты. Тимофей. С Арены который!

— Я, — сказал Тимка и почувствовал, что краснеет.

— Сынка! — Охранник развернулся и заорал куда-то вглубь двора так, что с навеса сорвались голуби. — Сынка, беги к тёте Дусе, скажи — приехал! Тот самый приехал, который с пирогами!

И двор ожил.

Тимка въезжал в ворота, а навстречу уже стекались — конюх, бросивший скребницу, девки от колодца, мальчишка лет десяти, вылетевший из амбара и вставший столбом с открытым ртом. Пожилая стряпуха в переднике — видимо, та самая тётя Дуся — выплыла с крыльца людской, всплеснула руками и погнала кого-то ставить самовар. Кто-то тряс возницу: как ехали, что видали. Конюх сам взял лошадь под уздцы и повёл, и по дороге сообщил Тимке доверительно:

— А у нас Прошка на турнире был. С обозом ходил, ага. Так он, как воротился, — три вечера рассказывал, всей людской. Как ты пироги эти свои… лепардовые… как дух пошёл, а все повскакали. Мы уж тут все знаем, как ты князевых-то поваров! За простых-то, за слободских!