Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 31
За широким дощатым столом, вытащенным прямо во двор старосты, сидела волчья стая. Но сейчас волки отдыхали.
Десяток здоровых, жилистых мужиков — элитная княжеская гридь — и сам Государь всея Севера сидели в простых льняных рубахах с расшнурованными воротами и закатанными рукавами. Кольчуги и другой доспех были сложены отдельно. Стёганки сушились тут же, на телегах и жердях плетня, ловя тёплое полуденное солнце. Оружие лежало на лавках под рукой. Всю жизнь в походах они делили один котёл, и сейчас, в мирной деревне, ничего не поменялось — ели со стуком из общих глиняных мисок, запивая ледяным квасом из пущенной по кругу братины.
Инкогнито не вышло. Они въехали утром тихо, без свиты и стягов, но баба у колодца приметила княжеский перстень, уронила вёдра, и теперь деревня жила на цыпочках.
Мимо двора старосты то и дело, якобы по своим делам, шастал народ. Мужики шли по дальней стороне улицы, снимая шапки загодя и кланяясь так низко, что едва не мели бородами пыль. На самом плетне, едва не ломая хлипкие колья, гроздьями висела местная ребятня. Их оттуда не сдувало даже отцовскими подзатыльниками — слишком уж интересно было смотреть на настоящих воинов.
Один пацан, самый вихрястый и чумазый, осмелел настолько, что свесился через плетень:
— Дяденька князь! А правда, что у тебя меч пудовый?
Гридни за столом сдавленно хмыкнули. Всеволод утёр усы от кваса, отложил деревянную ложку и серьёзно посмотрел на пацана:
— Брешут. Полпуда от силы. Но если не будешь кашу есть — и такой не поднимешь. Пацанва прыснула, зашепталась и снова повисла на заборе, во все глаза разглядывая толстые, бугристые шрамы на открытых руках сидевшего с краю Радко.
— Пересолила твоя хозяйка, Лукьян, — сказал Всеволод, зачерпывая кашу. — От души сыпанула.
— Со страху это, государь, — оскалился Радко, сидевший по правую руку от князя. У Радко через всё лицо шёл старый сабельный шрам, и когда он улыбался, крестьяне обычно начинали креститься. — У неё, поди, руки тряслись так, что полмешка ушло.
— Нормальная каша, — пробасил Милош с другого конца стола, не отрываясь от миски. — На крови оно потом пресное всё, соль самое то сейчас. Ешьте, братья.
Гридни согласно загудели.
Всеволод усмехнулся в усы. Он был рад, что выбрался. В плечах играла дурная, медвежья сила, которой во дворце не находилось применения, кроме как подписывать грамоты да слушать боярский скулёж. Он сбежал сюда проветриться.
— Варят, Лукьян? — Всеволод отложил ложку.
— Варят, государь-надёжа! — Старосту прорвало. — Утром первую сняли! Чисто снег, говорят! Дед Спиридон как увидел, так и сел. У нас полдеревни бегало глядеть через плетень!
— А работать мужики пойдут к нему?
— Дык! — Лукьян всплеснул руками. — Там же барщину отменили! Вчерась объявили: барщины нет, оброка нет, платить станут сдельно! Как соль пойдёт, расценки на стене повесят. У нас только и разговоров. Боязно, конечно, не передумают ли… А только сказывают, этот рыжий повар слова назад не берёт.
Всеволод слушал, чувствуя, как внутри расплывается довольная, злая усмешка.
Который день Дума слала ему доносы: «Опасное послабление», «смута в умах». А смута — вот она. Деревня ждёт работы и бегает смотреть на государственную соль.
Страх какой. Ужас. Мужики работать хотят не из-под палки.
И тут на конце улицы заголосили.
Звук был такой, что гридни разом бросили ложки. Милош молча, не вставая, перехватил рукоять меча.
По улице, поднимая густую жёлтую пыль и разгоняя кур, неслись гружёные возки. Из них голосили бабы, дети, и улица в единый миг взорвалась истошным бабьим воем, из которого Всеволод разобрал только слова «оружные» и «резать».
Радко перемахнул через стол, даже не задев мисок, вылетел на дорогу и вцепился в узду передового коня. Лошадь взвилась на дыбы, но гридень осадил её так, что она присела на задние ноги.
Из возка вывалилась простоволосая девка.
— Пусти! — заорала она на Радко, колотя его кулаками. — Пусти, там убивают!
Всеволод подошёл шагом. Гридни встали за его спиной — монолитом, без единого слова.
— Тихо! — Рявк князя ударил по улице так, что бабы поперхнулись криком, а у старосты Лукьяна подогнулись колени. — Говори толком. Кто убивает?
— Отряд! — девчонка дёрнулась, но взгляд Всеволода пригвоздил её к месту. — Из лесу идут!
— Сколько? — голос Всеволода стал сухим, как щелчок кнута.
— Полсотни! Может больше!
— Где Александр? В усадьбе заперся?
— В поле! — выкрикнула подоспевшая вторая, прижимая к груди какую-то папку. Лицо у неё было белым как мел. — На лугу! Он велел телеги кольцом сдвинуть!
Всеволод переглянулся с Радко. Глаза у десятника хищно сузились.
— Гуляй-город, — тихо сказал Радко.
— Кто с ним? — Всеволод уже не спрашивал девок, он требовал расклад.
— Савва со своими! Десяток Вяземского! И мужики местные, с вилами…
В мозгу князя с щелчком встали на места шестерёнки. Опыт войн делал такие расчёты мгновенными. Пятнадцать владычников, десять наёмников Вяземского и горстка дворовых крестьян. Против пятидесяти псов в броне. Если их не больше.
Гуляй-город против такого перевеса — это способ подороже продать свою жизнь. Они продержатся. Час. Может, два, если Савва и остальные грамотно будут действовать.
Всеволод стоял посреди чужого двора и чувствовал, как с него слезает, сгорает дотла придворная шелуха.
На его земле. В полутора верстах от него. Какая-то безымянная мразь пришла резать его людей. Тех самых людей, которые сняли для его государства первую белую соль.
Горячее, тёмное с привкусом железа бешенство затопило грудь.
— Коней, — негромко сказал князь.
Милош уже тянул подпругу на княжеском жеребце, Радко застёгивал ремешок шлема. Сейчас пойдёт работа, которую они ждали.
Сквозь голосящую толпу, расталкивая баб, пробился мальчишка. С шумовкой за поясом, бледный, но со сжатыми кулаками, он вылетел прямо на князя. Радко шагнул было наперерез, но Всеволод поднял ладонь. Мальчишку он прекрасно знал.
— Дяденька князь, — сказал Гришка, задыхаясь. — Здравствуйте. У меня доклад.
— Докладывай.
— В обозе двадцать шесть человек. Доехали все. Раненых нет. Тётя Настасья плачет, но это не считается. — Гришка сглотнул. — А теперь дайте мне коня. Мне обратно надо, там папка дерётся.
Всеволод посмотрел на него. В глазах пацана не было истерики. Там сквозило отчаяние человека, которого отстранили от главного.
— Коня не дам, — сказал Всеволод.
— Почему⁈
— Потому что сам поеду.
Гришка окинул взглядом князя, его стальную броню, десяток хмурых, закованных в железо мужиков, уже сидящих в сёдлах, и кивнул.
— Тогда быстрее. Пожалуйста. Их там правда очень много.
— Доклад принят, Григорий Александрович, — Всеволод взялся за луку седла и легко, несмотря на вес доспеха, взлетел на коня. — Обоз твой. Охраняй.
Князь вырвал меч из ножен на пол-ладони, проверяя, как ходит клинок, и с лязгом вогнал обратно.
— За мной! — рявкнул он.
Десяток сорвался с места. Они вылетели из деревни плотным строем, набирая мерный галоп. За спиной стихли бабьи крики. А впереди, над рощей, в ясное полуденное небо поднимался густой столб дыма. Время пошло.
Роща расступилась, выпустив их на открытое место, и Всеволод натянул поводья, осаживая жеребца.
Десяток закованных в железо всадников, лязгая броней, выкатился следом и встал стеной. Полторы версты от деревни они отмахали. Кони роняли пену, храпели, раздувая ноздри, но строй держали. Элита.
Всеволод смотрел на луг, чувствуя как внутри снова поднимается притихшая было ярость. С небольшого холма открывался отличный вид.
Гуляй-город стоял, ощетинившись рогатинами. А вокруг него, на изрядном отдалении, спиной к лесу, вилась серая толпа. Человек шестьдесят.
— Гляди-ка, государь, — хмыкнул справа Радко, опуская забрало. — Мы, кажись, к ужину опоздали. Без нас доедают.
