Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 22
— Садится, — сказал дед совсем другим голосом.
— Садится.
— Мать честная. Она ж… она ж прямо при мне садится. Я ж вижу, как она… — Он оглянулся на мужиков и рявкнул: — Чего встали⁈ Идите глядите! Когда ещё увидите, как оно родится!
Мужики полезли смотреть, толкаясь. Кто-то ахнул. Кто-то, конечно, сунул палец и получил от деда лопатой по руке.
— Дед. Снимай.
Спиридон посмотрел на меня.
— Не досуха, значит? — уточнил он.
— Именно так. Горечь останется внизу, снимай.
Он завёл лопату от дальнего края и повёл по железу. Лопата пошла с тихим хрустом, собирая перед собой белый вал. Он поднял её. С дырок сбежала вода.
На лопате лежала соль.
Дед поднёс её к глазам и держал, разглядывая так долго, что у него задрожала кривая рука. Двор молчал. Было слышно, как на втором листе набирает голос рассол.
Потом Спиридон снял с лопаты щепоть, положил на язык и закрыл глаза.
— Ну⁈ — не выдержал Пётр Игнатьевич.
Дед открыл глаза.
— Соль, — сказал он. — Просто соль. — Он повернулся ко мне, и я увидел, что глаза у него мокрые. — Она никакая, боярин. Понимаешь ты? Не горчит, не вяжет, ничего. Я всю жизнь варил — у меня всегда была какая-то. А эта — никакая. Чистая, стало быть. Вот она, значит, какая бывает, когда никакая…
— Такая и должна быть, дед, — я хлопнул его по плечу.
Спиридон высыпал лопату на холстину, растянутую на козлах, и соль легла горкой, дымящейся на утреннем солнце.
Секунду двор смотрел. Потом народ стал ликовать.
Орали все. Никита сгрёб соседа и тряс его. Мужики лезли к холстине, тянулись, пробовали с ладоней, отплёвывались, потому что от жадности хватали горячее. Митька прыгал. Пётр Игнатьевич взял горсть, поднял, и соль потекла у него между пальцев. Он смотрел на эту струйку, как на первенца, а Настасья Фёдоровна рядом просто улыбалась.
— Дедушка! — Гришка протолкался к листу со своей лопаткой наперевес. — Дедушка, теперь я! Мне папка обещал!
Спиридон посмотрел на него сверху. Посторонился и встал рядом — так, чтобы, если что, поймать.
— От края веди, — сказал он строго. — От дальнего. И не спеши, она не убежит.
Гриша завёл лопатку, высунул язык и повёл — от себя, ровно, как я учил его на подворье. Поднял. Соли на лопатке было с два кулака, и он понёс её к холстине с торжественным лицом. Народ хихикал и расступался, а кто-то захлопал.
— Я первый в солеварницкой семье! — объявил Гришка, ссыпая. — После деда!
У ларей, в стороне ото всех, стояла Ольга и рисовала, прикусив губу. Она смотрела на деда — на кривую руку, обхватившую черенок, на мокрые глаза над седой бородой, и рисовала так, будто боялась не успеть.
Наташа встала рядом со мной. Щёки у неё горели, в кулаке была зажата соль.
— Саш, — сказала она тихо. — Я поняла, что мы нарисуем первым.
— Что?
— Вот это. — Она кивнула на деда, на холстину и двор. — Вот это всё. Только я ещё не знаю, какими словами.
— Узнаешь. У вас есть время.
Дед встал к листу сам, и сдвинуть его оттуда было уже нельзя. Он гнал перелив, орал на Никиту, что льют много, и на мужиков, что ходят под рукой. Демьян сидел у топки. Соль на холстине сохла и делалась сыпучей.
Я стоял у ларей и впервые за месяц никуда не спешил.
Поэтому я и услышал коня раньше всех.
Он шёл галопом через рощу. Ветки ломались так, что Савва повернул голову раньше, чем я успел его окликнуть.
Из рощи вылетел всадник на взмыленной лошади и осадил так, что конь присел на задние.
— Пётр Игнатьич! — Он свалился с седла, и Никита подхватил его под руку. — Люди в лесу! За Чёрным яром, у Сухого ручья! Оружные, полсотни, я сам видал, вот как тебя! В броне половина! Говорят промеж собой — я не разобрал, не по-нашему говорят!
Двор стих. Только рассол шипел на листах.
— Куда идут? — спросил я.
Егерь сглотнул и посмотрел на меня.
— Сюда, — сказал он. — На дым.
Глава 8
Дмитрий Васильевич Оболенский
Крапива была молодая и кусучая.
Дмитрий Васильевич Оболенский лежал в ней животом уже второй час и думал, что вся его жизнь пошла куда-то не туда.
В засадах он не лежал никогда. На заре карьеры он ходил при Всеволоде дружинником — а дружина по крапиве не таится, дружина приезжает днём, при оружии, и стучит в ворота так, что ворота открываются сами. Потом Князь поднял его в Приказ, за голову и за верность, и Оболенский посылал в крапиву других, читал их донесения и полагал, что имеет об этом ремесле полное представление.
Представление оказалось неполным.
Лежать было неудобно. Локти затекали. Сапог набрал воды. Крапива жгла руки и шею со всем молодым усердием, дождь мелкий и гнусный — не лил, а именно сеял, набиваясь под ворот. А главное, тело, учёное стоять прямо и идти вперёд, лежать не умело и не хотело. Спина сама тянулась подняться, и её приходилось держать, как строптивую лошадь.
Рядом лежал Первуша.
Вот Первуша лежать умел. Огромный, мокрый, он врос в свою крапиву, как валун, который зачем-то одели в кожу, и не существовал. Час назад он, не шевельнувшись, сказал «уж», и по стеблям возле сапога Оболенского действительно протёк уж. Как он его увидел затылком — спрашивать было бесполезно.
Левый глаз дёргался.
Глаз завёлся после Совета, и дёргался теперь в минуты, которые Оболенский про себя называл государственными. Сейчас он дёргался в такт каплям с лопуха. Оболенский прижал веко пальцем и стал смотреть на дом.
Дом стоял через улочку, за плетнём. Купеческий дом, крепкий, в два жилья. В щели ставень теплилась свеча: хозяин не спал. Хозяин этого домика вообще плохо спал, и Оболенский его понимал, потому что сам спал примерно столько же.
По уму на этот двор полагалось два десятка людей. Кольцо, вторая цепь по огородам, заслон в овраге, потому что за домом огороды, за ними овраг с ручьём и лозняком, по такому оврагу уйдёт и хромая коза. У Оболенского было шестеро и Первуша. Двое у ворот, один у колодца, трое на задах. Цепь дотягивалась ровно до бани. Дальше шла дыра шириной с овраг.
И потому глава Тайного Приказа лежал в крапиве лично, затыкая собой то, что затыкать было уже нечем.
Докатился, Дмитрий Васильевич.
Год назад у него было сто сорок человек оперативного состава и сеть от южных застав до поморских факторий. Если бы ему тогда сказали, что он будет ночью брать купчишку под Заречьем, он бы вежливо спросил у говорившего, давно ли тот ел белену.
А потом рыжий повар устроил Совет. Точнее князь устроил, а повар все перевернул. Два сапога — пара.
Оболенский не любил вспоминать Совет, но Совет вспоминался сам, как больной зуб.
Спор на бороды. Пятнадцать родов встали за повара, месяц сроку, столица на ушах. Красиво. Только у любого спора есть вторая сторона, и вторая сторона — это дюжина больших родов, которые проиграли словесно и у которых теперь горит. Дюжина дворов, где сидят люди с деньгами, с дружинами и с очень понятным желанием, чтобы у повара за этот месяц что-нибудь не получилось. Сгорело. Скисло. Утонуло.
И кто, спрашивается, должен смотреть, чтобы не задумали?
Тайный Приказ смотрит. Больше некому.
За каждым большим родом теперь ходили глаза. Наружка при дворах — посменно, круглосуточно. Свои люди в челяди — кого купили, кого прижали. Перехват писем. Каждый род надо было вести, как вражеское посольство, а их дюжина, и на дюжину ушли лучшие волкодавы, которых он растил по десять лет. Теперь они ходили тенью за боярскими возками и слушали, о чём шепчутся ключники.
А двадцать малых родов не покрыты вовсе. На малых людей уже не было. Оболенский утешал себя тем, что малые без больших не решатся, и сам знал цену этому утешению.
Границы шевелились, юг борзел, письма с застав он теперь читал по ночам, как читают жалобы из голодной волости: помочь нечем, забыть нельзя.
И не поспоришь ведь. В том и гадость, что не поспоришь. Поварской Совет выиграл для державы больше, чем всё южное посольство за десять лет. Повар купил время для всех. А заплатил за это время Тайный Приказ — людьми, сетью и вот этой крапивой.
