Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 13

Он посмотрел на папку.

Папка глядел на перчатку и молчал. И Гриша вдруг обрадовался, потому что он это лицо знал: так папка выглядит, когда решает, стоит ли переделывать блюдо или проще выкинуть.

Значит, будет учить.

— Гриша! — одна из женщин схватила его за плечи сзади. — Пойдём-ка, дитятко, в дом. Пойдём, я тебе молочка…

— Не, — сказал Гриша вежливо и выкрутился. — Мне тут надо.

Он подошёл на два шага ближе и сел на корточки, чтоб не мешать.

Потому что сейчас будет самое интересное. Папка редко кого учит по-настоящему.

Перчатка лежала в грязи. Папка на неё даже не посмотрел.

Он сидел на бревне и молчал, а во дворе стояла такая тишина, что Гришка слышал, как в роще возится все та же птица.

— Александр Владимирович. — Хозяин, дядя Пётр, шагнул вперёд. Голос у него был не свой. — Не надо. Он мальчишка ещё. Я его сам выпорю, я его…

— Батюшка! — крикнул дядя Игнат.

— Молчи! Дурак, молчи!

— Игнатушка!

Тётя Настасья бежала от амбара, и корзина у неё осталась лежать где стояла.

— Игнатушка, ты чего? Ты чего удумал-то⁈ — Она добежала и вцепилась сыну в рукав обеими руками. — Пойдём. Пойдём домой, слышишь? Мать послушай.

— Матушка, уйди.

— Не уйду! — Она держала его и тянула, и голос у неё лез вверх. — Пётр! Пётр, ну что ты стоишь, ты ж отец! Скажи ему!

— Настасья, — сказал дядя Пётр. — Отойди.

— Ты в своём уме⁈ Он же дитя моё!

Она обернулась к папке. Она его не боялась совсем, и Гриша это понял сразу: мать, которая тянет своего, не боится вообще ничего.

— Александр Владимирович, батюшка, — заговорила она быстро. — Ты его прости. Он глупый, он молодой, не понимает. Он сейчас перчатку эту заберёт и прощения попросит. Игнат! Проси!

— Матушка, отойди.

— Игнат!

Дядя Игнат выдернул рукав.

— Не позорь меня, — сказал он.

И тётя Настасья вдруг замолчала. Так замолчала, что Грише стало не по себе — она стояла с пустыми руками и смотрела на сына, и по лицу у неё было видно, что она его сейчас первый раз в жизни увидела чужим.

Аглая подошла сзади и увела её на два шага. Тётя Настасья не сопротивлялась.

Папка встал.

Он встал не спеша, отряхнул ладони о штаны, и тут от ворот отделился дядя Савва.

Гриша обрадовался. Дядя Савва всегда стоял так, будто ничего не происходит, а потом вдруг оказывался там, где надо. Он подошёл, держа в руке чекан.

— Александр Владимирович, — сказал Савва и протянул чекан.

Папка взял.

— Может, я? — спросил Савва.

Он спросил это спокойно, будто предлагал донести мешок.

Дядя Игнат дёрнулся.

— Не надо, — сказал папка. — Ты его убьёшь.

— Ну так, а я о чём.

Савва отошёл обратно к воротам, но встал уже ближе, и Гриша заметил, что теперь он смотрит не на папку, а на людей вокруг, будто их пересчитывает.

Мужики зашептались.

Гриша стоял между Кузьмой и дядькой Никитой и слышал всё, потому что шептались плохо.

— Погубит парня.

— Не погубит. Погубил бы — Савву пустил.

— Игнат-то что творит, а? При отце.

— Да при отце-то и обидно. Пётр Игнатьич нынче в кровь руки стёр, я видал, он тряпку менял.

— Меняли ему. Дочка меняла.

— Вот то-то и оно.

Дядя Игнат выхватил саблю.

Она вышла с таким звуком, будто рванули холстину, и заблестела в низком солнце. Красиво. Гриша даже подумал, что зря она такая красивая, потому что толку всё равно не будет.

Папка посмотрел на саблю. Потом взвесил свой страшный чекан в руке и переложил поудобнее.

— Дедова? — спросил он.

— Дедова.

— Жаль деда твоего.

Дядя Игнат ударил.

Ударил он хорошо, Шагнул как надо и рукой повёл широко, с потягом. Его кто-то учил, и учил не плохо.

Только папки в этом месте уже не было.

Он сошёл в сторону — просто отошёл на полшага, как в поварне, чтоб не мешать носильщику, — и когда дядя Игнат пронёсся мимо, рукоять чекана мазнула его по спине пониже лопаток.

Хлопок вышел как по мешку с крупой.

Дядя Игнат влетел в кучу земли, вынутой из колодца, взмахнул руками и рухнул на четвереньки.

Двор выдохнул.

— Ох ты, — сказал кто-то из мужиков. — Вколотят сейчас ума через задние ворота.

— Вставай, — сказал папка.

Дядя вскочил. Лицо у него было в грязи. Он ударил снова, безо всякой красоты, наотмашь, и папка опять сошёл в сторону, и опять хлопнуло — теперь по хребту.

— Это тебе за сегодня, — сказал папка.

Дядя Игнат развернулся.

— Что⁈

— За сегодня. Ты весь день у рощи простоял. — Папка говорил спокойно и со скукой. — Отец твой доски таскал, а ты смотрел. Мать твоя обед на ключ носила, а ты смотрел. Дед семидесяти лет по кладке ползал, а ты смотрел.

— Не твоё дело!

— Уже моё.

Дядя ударил в третий раз, и Гриша снова не успел понять, как это вышло.

Папка не отходил. Он вошёл внутрь — оказался у дяди Игната под рукой, вплотную, — и сабля махнула где-то сзади и мимо, а обух ткнул дядю в живот. Дядя сложился. Папка подставил ногу и толкнул плечом.

Мужики зашумели.

— Ох, — сказал Никита. — Ох ты…

— Так ему.

— Тише!

— А чего тише-то? — Мужик рядом с Гришкой утёр рот. — Он ныне про нас чего сказал? Что мы Петру Игнатьичу в лицо плюнем. Это мы-то.

— Он и не такое говорил.

— Дык кто ж не знает. Он Гаврилу чуть конём стоптал и не глянул.

— Тише вы. Пётр Игнатьич услышит.

Все замолчали и оглянулись на хозяина.

— Жалко его, — сказал Никита совсем тихо. — Отца жалко.

— Вставай, — сказал папка.

Дядя Игнат ползал, искал саблю. Нашёл, взял, поднялся.

— Молодец, — сказал папка. — Встаёшь. Это в тебе есть, я запомню.

И хлопнул его по плечу так, что дядя снова сел.

Тётя Настасья закричала. Она рванулась, но её поймала Аглая. Они стояли вдвоём, и Аглая держала мать и что-то ей говорила, а сама смотрела на брата сухими злыми глазами.

Дядя Пётр не двигался. Гриша на него глянул и подумал, что дядя Пётр сейчас старый-старый, старше деда Спиридона.

— Ты давеча кричал, что ты наследник, — сказал папка. — Хорошее слово. Гордое. А теперь скажи мне: что ты сделал?

Дядя Игнат сидел и дышал.

— Не слышу.

— Я…

— Ничего. — Папка обошёл его. — Ты родился. Больше за тобой пока ничего нет. У тебя за спиной твой дед, твой прадед, сабля вон дедова — а сам ты пустой, Игнат Петрович. Гордость есть, а под гордостью пусто. Гремит зато красиво.

Дядя вскочил и кинулся, уже без всякого умения, просто чтобы достать.

Папка ушёл, и хлопнуло по заду.

Двор охнул и загудел, и кто-то не выдержал — засмеялся, и на него зашикали.

— Это за отца, — сказал папка.

Дядя Игнат обернулся, и Гришка увидел, что он плачет. Не от боли, наверное. Просто течёт, а он не замечает.

— Ты при его людях сказал, что он не в себе, — продолжал папка тем же ровным голосом. — Он тебя вырастил, кормил, наследство твоё берёг, а ты его при людях дураком выставил. Знаешь, что теперь будет? Я уеду, а ему тут жить. И каждый из этих мужиков будет помнить, что сын его так сказал.

— Я не…

— Ты сказал.

Хлопок.

— Хватит! — крикнул дядя Пётр.

— Не хватит.

— Он же…

— Пётр Игнатьевич. — Папка не обернулся. — Тут уговорами уже не поможешь. Тут воспитывать надо. Я не успею так хоть начну.

Дядя Игнат стоял на коленях. Сабля лежала рядом, он до неё дотянулся и попробовал поднять, и рука не послушалась.

— Возьми, — сказал папка. — Бери, бери. Я подожду.

Дядя взял. Поднялся. Пошёл.

Папка выбил саблю на втором взмахе — просто ударил обухом по кисти, и железка улетела в грязь.

— А это, — сказал он, — тебе за меня.

Дядя Игнат зашипел от боли схватился за руку.

— За тебя?

— За меня. — Папка наконец подошёл к нему вплотную, и Гриша вытянул шею. — Ты, парень, бросил перчатку боярину. Знаешь, что делает боярин, когда ему бросают перчатку? Он берёт саблю и убивает того, кто бросил. Твой отец пошёл бы тебя хоронить, а мать выла бы вон там, где сейчас стоит.