Смейся! (СИ), стр. 25
Только когда десять абитуриентов заняли свои места, Петр Алексеевич обернулся и вызвал Наташу.
Она растерялась на краткий миг, но быстро собралась; ощутила себя дурочкой, легкой-легкой, как перышко, выпорхнула на импровизированную сцену, представилась, презентовала свой фрагмент и погрузилась в роль, помня предупреждение Рассадиной, что нельзя смотреть на экзаменаторов, можно сбиться.
— Я выхожу утром из подъезда, защебетала она. — Над двором солнце, во дворе соседка. Я ей говорю: «Вы сплетница!..»
Слова лились и лились. Наташа не играла, она проживала эту женщину, то повышая, то понижая голос, играя обертонами, как учила Анна Николаевна.
Зрителей не было. Была только она, и надо было убедить себя в том, что счастье — вот оно, не журавль или орел в небе, а растрепанный воробышек. Простому мужу не надо гладить и крахмалить, и много чего еще не надо…
— Соседки, те ночами не спят, — хвасталась Наташа и вдруг поняла, что забыла слова!
Они просто выпали из памяти!
— Всё думают: в какой банк… — Она запнулась на краткий миг, сбилась с ритма, но вовремя спохватилась и продолжала, заменяя правильные, но забытые слова похожими: — перевести зарплату мужа, чтоб дивиденды капали…
Дальше пошло гладко, Наташа старалась отрешиться от своей запинки, настроиться на роль, но мысли лезли и лезли — что никто не помнить текст наизусть, а значит, можно импровизировать, и чем увереннее держаться, тем лучше! Но эти-то мысли и отвлекали, и Наташа понимала, что начала за здравие, а закончила за упокой. Может, и не опозорилась, но опростоволосилась.
Потому в конце выступления потупилась, подозревая, что это провал. Уж кого-кого, а профессионалов ей обмануть не удастся. Она сфальшивила. Факт.
— Спой что-нибудь, — сказала Марина Суреновна.
Наташа настроилась на преподов, чтобы понять их отношение к себе, но ощутила страх абитуриентов, перебивающий все остальное. Или не было отношения? Какое может быть отношение к глине?
— Элла Фицджеральд. «Summertime», — объявила Наташа, чуть улыбнувшись, и запела звонким высоким голосом, представляя южное лето, и море, и Анна Ивановну Рассадину вместо мамы, а Пашку вместо папы, ей было легко-легко, и это чувство, будто перышко, летело ввысь, подхваченное порывом ветра, и каждому хотелось взлететь…
Но спеть до конца ей не дали.
— Спасибо, достаточно, — сказал Петр Алексеевич, поймал ее растерянный взгляд и добавил: — Очень хорошо.
— Злость, — сказала Марина Суреновна. — Покажи нам злость, а потом — презрение.
О, это легко! Сжав челюсти, Наташа обвела каждого мастера испепеляющим взглядом, а потом, чуть вздернув подбородок, окатила презрением, на миг забыв о своем фиаско.
— Не хотите слушать? Что же вам не так? — процедила она и отвернулась.
— Спасибо, Наталья, — сказала алогубая брюнетка. — В восемнадцать часов будут вывешены списки тех, кто принят.
— До свидания! — улыбнулась Наташа и зашагала к выходу, но спохватилась. — Извините, растерялась. — И вернулась на свое место, чтобы смотреть выступления конкурентов.
Но не смогла, поглощенная своим фиаско. Думала, что все закончилось — а вот на тебе под дых! Она вообще не запомнила, кто что изображал и как реагировали преподаватели, ее швыряло от самоуничижения до ненависти к себе. Хотелось биться головой о стену до потери сознания, кусать себя за руку — делать себе больно, чтобы боль душевная заглушила физическую, но нельзя! Надо держать лицо, тут преподаватели, с которыми, возможно, еще работать и работать.
А потом нужно как-то дотянуть до вечера, не найти себя в списках, пореветь и успокоиться. Мир ведь не рухнет. У нее еще будут три года, и в следующий раз она точно расскажет текст без запинок…
Забавная игра звуков — бес запинок.
Бес запинок овладел ею сегодня.
Чертов бес!
Как теперь дожить до вечера и не поседеть?
Глава 14
Вынесение приговора
За полчаса, когда выступали братья и сестры по несчастью, Наташа несколько раз умерла и восстала из пепла. Все, что могло в ней гореть, выгорело, она смотрела преподавателям в затылки и держала лицо, однако чувствовала, как от нее расползается липкое черное отчаяние, касается абитуриентов, и они тухнут, скукоживаются, как медузы на солнце.
Вот оно касается преподов… Нет, нельзя! Они сейчас расстроятся и всех выбракуют, и ее в том числе!
«Ну и пусть. Так им и надо, тебе-то что теперь? Пусть плохо будет всем», — зашептал противный голос, который вечно подбивал ее на глупости и гадости, но теперь Наташа устыдилась своих мыслей и закрылась.
Нет! Но как затолкать отчаяние обратно? Оно же разъест изнутри!
Наташа представила солнце, разгорающееся внутри, выжигающее черноту. Отчаянье и правда выжгло, но радость тоже сгорела, на ее месте остался серый пепел.
Наконец все отстрелялись и потянулись к выходу. На негнущихся ногах Наташа выходила последней. Мир казался черно-белым, он покачивался в такт шагам, звуки громыхали, как товарный поезд.
Гиперчувствительной героине романа положено сейчас упасть в обморок. Наташа с удовольствием упала бы в обморок, если бы могла — это даровало бы желанное забвение. Но она была не голубых, а сильных рабоче-крестьянских кровей. Обморок могли себе позволить только аристократы, а у бедных вырубился — голову разбил. Потому Наташа, наверное, не лишилась бы чувств даже от болевого шока.
Вот и сейчас ее будто бы растворяли в кислоте, но — эмоциональной. Терпи!
Как же она была благодарна Натке, подставившей плечо! Молча повиснув на ней, Наташа зажмурилась, замерла, казалось, на целую вечность. На самом деле прошло полминуты, но казалось, что за это время в ней умерло и родилось заново несколько миров. Наконец она пробормотала:
— Я забыла слова. Дура, сучка психическая! Столько раз дома прогоняла этот кусок, и с репетитором — все было нормально! А тут вдруг кто-то скомкал в моей голове целое предложение!
— Ты надолго замолчала? — спросила Натка. — Растерялась?
— Да… То есть нет. Выкрутилась. Пришлось на ходу придумывать другие слова!
Голос Натки стал бодрее:
— То есть паузы не было, ты продолжила выступать и говорить?
— Ну да…
— Они же слов не знают! Может, вообще не заметили ошибки, подумали, что так и надо было? — улыбнулась подруга.
И как ей объяснить, что, будь на ее месте обычный человек, преподы могли и не заметить сбой. Но она-то транслировала эмоцию, а потом трансляция оборвалась и появилась растерянность! Совершенно неуместная растерянность! Фальшивая нота в прекрасной песне! Ведь чем чище звучание, тем заметнее фальшь…
Или мастера настолько устали, что функционируют не на чувствах, а на рефлексах? Если так, значит, все, что сегодня происходило будто бы назло, все эти затягивания прослушивания — к лучшему? В пепле шевельнулись ростки надежды.
— Думаешь, они и правда могли не заметить? — спросила Наташа.
Черно-белый мир начал обретать четкость и краски. Ее разочарование в себе было так сильно, что она никого и ничего не замечала, в том числе — обеспокоенного Артема, который переживал за нее, как за родную, но боялся утешать, чтобы не сделать хуже.
— Могли не заметить, — подал голос он. — Такое часто случается. Если ты сумела сориентироваться и выкрутиться, это делает тебе честь. Уверен, они оценили!
Наташа робко улыбнулась. Мир стал таким же ярким, каким был прежде.
— Спасибо вам, — пролепетала она трясущимися губами. — Если бы не вы, я бы сдохла!
Она крепко обняла Натку и теперь по-настоящему разрыдалась. В ее присыпанном пеплом мире шел дождь, ростки надежды впитывали влагу, крепли и тянулись, тянулись вверх.
Заурчал живот, и Наташа поняла, что безумно голодна, ведь она не ела несколько дней. Кто-то в ее голове будто бы выключил панику. Смысл переживать, когда ничего уже нельзя изменить? Вспомнилось мороженое, которое вчера купил дед, и оно лежало в холодильнике, манило…