Новый год с оборотнем (СИ), стр. 19

Мир перестал существовать.

Она была прекрасна. Грудь — не слишком большая, но упругая, с нежной, почти прозрачной кожей, сквозь которую проступали голубоватые прожилки вен. Соски — бледно-розовые, маленькие, уже твёрдые, словно бутоны, готовые распуститься от первого прикосновения.

Я замер, разглядывая её. Не дышал. Боялся спугнуть это совершенство.

— Ты так смотришь… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Словно…

— Словно ты — чудо, — закончил за неё я. — Потому что ты и есть чудо. Моё чудо.

Она снова дёрнулась, явно не согласная с моим мнением, в стремлении прикрыться. Жест вышел скорее рефлексом, чем то, о чём она думала на самом деле. И точно также инстинктивно я его перехватил.

— Не надо, — сказал мягко. — Не прячься. Пожалуйста. Хочу не просто видеть. Хочу запомнить каждую родинку, каждый изгиб, каждую твою веснушку. Чтобы потом, когда закрою глаза, видеть тебя.

Снежинка прикусила губу. Покраснела до корней волос.

До чего же милашка она у меня в такие моменты.

— Ты говоришь подобные…

— Потому что это правда.

Я отпустил её руки. Наклонился и поцеловал грудь. Не сосок — саму грудь, нежную кожу у основания. Медленно, также благоговейно, как целуют святыню. Она ведь и есть моя личная святыня.

— Шестнадцать.

Моя пара вздрогнула. Кожа под моими губами покрылась мурашками, они побежали во все стороны, словно я коснулся не тела, а самой её души.

Я поцеловал снова — чуть выше. Ещё выше.

— Семнадцать. Восемнадцать.

Её дыхание сбилось. Пальцы вцепились в мои плечи ещё крепче, но не отталкивая, а притягивая. Пусть даже едва ли она сама осознавала.

— Ты такая нежная, — прошептал я ей. — Такая мягкая. Как шёлк.

Я провёл языком по её груди — от внешнего края к центру, медленно, смакуя. Её запах менялся, она пахла чем-то глубоким, сокровенным, что заставляло мой член наливаться тяжестью и нетерпеливо истекать, стремясь оказаться внутри её сладкого тепла.

— Девятнадцать.

Наконец коснулся губами соска. Не обхватил — просто прижался губами, чувствуя, как он твердеет от этого лёгкого прикосновения.

— Двадцать.

Моя красивая девочка выгнулась. Её голова откинулась назад, вновь открывая мне доступ к длинной, изящной шее, но я не отвлекался. Я был поглощён тем, что делал. Начал ласкать языком. Медленно. Очень медленно. Кончиком языка обводил круги — сначала широкие, почти не касаясь, просто дразня. Снежинка неосознанно выгибалась, пытаясь поймать больше контакта, но я не позволял.

— Не дразни, — прошептала она. — Пожалуйста…

Она попросила. Уже попросила. А скоро будет умолять. Пока я буду медленно, очень медленно входить в неё, растягивая удовольствие. Пока же я лишь улыбнулся шире и прижался языком плотнее. Уменьшил круги — теперь они были точно вокруг соска, почти касаясь его. Снежинка кусала губы, сжималась и выгибалась, снова и снова вцеплялась в мои плечи.

— Двадцать один.

Обхватил губами. Не втянул — просто накрыл, чувствуя, как там всё пульсирует в такт её сердцу.

— Двадцать два.

Снежинка застонала уже громко, откровенно, не стесняясь, забывшись. Этот звук ударил прямиком в пах. Вот тогда я втянул сосок в рот. Медленно, ритмично, втягивая и отпуская.

И до чего же она сладкая. Не приторно — нежно, едва уловимо. Ведь природа создала её специально для меня.

— Двадцать три.

Она вцепилась в мои волосы. Её пальцы дрожали.

— Дани… — выдохнула, когда я чуть прикусил.

Совсем легонько, едва сжимая зубами. Снежинка выгнулась, вскрикнула, и этот крик был слаще любого признания в любви.

— Двадцать четыре.

Я играл с её соском языком — обводил, посасывал, покусывал, снова обводил. Чередовал. Быстро и медленно. Нежно и жёстко. Я слушал её стоны, чувствовал её дрожь, и каждое её движение подсказывало мне, что делать дальше.

— Двадцать пять.

Она уже не контролировала свои звуки. Стонала открыто, громко, и эта музыка была для моих ушей слаще любой симфонии.

Я мог бы слушать её вечность. Но член требовал другого. Он требовал быть внутри. Я сдерживался из последних сил.

Оторвался от её груди. Посмотрел на неё.

Её глаза были закрыты. Ресницы дрожали. Губы приоткрыты, из лёгких вырывалось прерывистое дыхание. Она была прекрасна в этой своей беззащитности — доверчивая, открытая, вся моя.

— Открой глаза, — попросил я.

Моя девочка послушно открыла. Посмотрела на меня затуманенным взглядом.

— Знаешь, ты особенно прекрасна, когда тебе так хорошо, — сказал я.

Она опять покраснела. А я перешёл ко второй груди. Уделил ей столько же времени. Нет — больше. Потому что она заслуживала большего. Потому что каждая часть её тела заслуживала поклонения.

Я начал снова — с поцелуев у основания. Медленно поднимался выше, целуя каждый сантиметр.

— Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь.

Моя пара выгибалась, теперь сама подставляясь под мои губы. Её руки гладили мои плечи, спину, зарывались в волосы.

— Ты пахнешь так вкусно, — прошептал я ей хрипло. — Я мог бы целовать тебя вечность.

Коснулся губами её второго соска. Не обхватил — просто прижался, чувствуя, как он твердеет.

— Двадцать девять.

Она застонала. Те же круги языком — сначала широкие, почти не касаясь. Снежинка вновь выгибалась, пытаясь поймать мои прикосновения плотнее, и я снова дразнил её, не давая того, чего она хотела.

— Дани, — простонала. — Пожалуйста…

— Что, Снежинка? Что ты хочешь?

— Ты знаешь.

— Хочу услышать.

Она закусила губу. Помолчала. А потом прошептала:

— Хочу, чтобы ты… ещё раз. Сделай так ещё раз.

Это было разрешением. Это было больше, чем разрешение. Это было признанием.

Я обхватил её сосок губами и втянул. Глубоко, жадно, чувствуя, как он упирается мне в нёбо, как она дрожит, как её пальцы вцепляются в мои волосы.

— Тридцать.

Она закричала. Негромко — скорее выдохнула этот крик, но я слышал в нём всё: наслаждение, боль, восторг.

— Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три.

Я оторвался на секунду. Посмотрел на неё. Её грудь блестела от моей слюны, соски были твёрдыми, набухшими, красными от моих поцелуев.

— Ты прекрасна, — сказал я.

— Ты уже говорил, — прошептала она.

— Повторю ещё тысячу раз.

Я продолжал ласкать, пока она не начала умолять меня остановиться — не потому, что ей было неприятно, а потому, что ощущения стали слишком острыми, почти болезненными.

— Дань, хватит… я больше не могу…

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.

Но я остановился. Потому что она попросила. И потому что я давно хотел спуститься ниже.

Провёл языком по её животу — медленно, смакуя. Снежинка вздрогнула под моими губами. Мышцы напрягались и расслаблялись, словно она не знала, хочет ли прижаться ко мне ближе или оттолкнуть.

— Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть.

Я добрался до края её штанов.

— Тридцать семь, — сказал я и поцеловал кожу над поясом.

Она выгнулась.

— Тридцать восемь.

Ещё ниже.

— Дани… — позвала.

— Да, Снежинка?

— Ты… ты собираешься…

— Собираюсь, — ответил я. — Это входит в уговор. Или ты хочешь сдаться?

— Не дождёшься.

Даже не сомневался. Стащил с неё штаны. Медленно. Очень медленно. Сначала один бок, потом другой. Ткань скользила по её бёдрам — гладким, покрытым мурашками. По коленям, позволяя заметить, как они дрожат. По икрам — стройным, изящным.

Следом — бельё. Одним движением, но плавным, почти невесомым.

Снежинка осталась полностью обнажённой.

Я замер.

Она была по-настоящему прекрасна. Вся — от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Родинка на левом бедре — маленькая, тёмная. Настолько тонкая талия, что я мог бы полностью обхватить её руками. Бёдра — чуть шире, чем у моделей с обложек, и от этого ещё более желанные, которые я тут же раздвинул шире.

Она не сопротивлялась, только прикрыла глаза, когда холодный воздух коснулся её самого сокровенного места.