Великолепные бунтари. Как романтики поставили «я» в центр Вселенной, стр. 5
Каждый из этих великих умов прожил жизнь, достойную отдельного рассказа. Однако еще более удивительным, чем их биографии, является тот факт, что все они собрались в одно и то же время в одном и том же месте. Именно поэтому я назвала их группу «Йенским кружком».
Они родились в мире, настолько отличающемся от нашего, что это даже трудно представить, – в Европе, где правили монархи, во многом определявшие жизнь своих подданных. Дворец французского короля в Версале с его позолоченными зеркальными залами и великолепными садами был средоточием абсолютной власти над всей Францией, в то время как многие жители страны испытывали крайнюю нужду. Судьба французского народа определялась рождением и волей короля точно так же, как деревьям в королевских садах, высаженным вдоль расходящихся лучами и сплетенных в замысловатые узоры аллей, придавали форму ножницы садовников. Все должно было быть на своем месте – все склонялось перед божественным правом королей и приспосабливалось к нему. И пока французская королева Мария-Антуанетта играла роль пастушки перед стадом своих надушенных овец в небольшом дворце Малый Трианон [39], крестьяне и рабочие по всей стране голодали.
Еще дальше на восток, в России, Екатерина Великая провозгласила себя просвещенным монархом и реформировала страну, но и она правила железной рукой. Там, как и на восточных территориях Германии, все еще господствовало крепостное право. Эта древняя феодальная система привязывала людей к земле и помещикам. Подобно рабам, они должны были работать на местных землевладельцев и не имели права уйти. Пошлины, десятина и налоги часто были настолько высоки, что прожить на оставшиеся средства было невозможно.
По всей Европе идеи философов подвергались цензуре, писателям запрещалось писать, профессора лишались работы за высказывания, а драматурги попадали в тюрьму за свои пьесы. Некоторые правители имели право определять наследников или профессию своих подданных, в то время как другие могли изгнать их, заставить работать или отказать им в праве на переезд [40]. И хотя Фридрих Великий [41] гордился своей просвещенностью, даже в Пруссии мужчина-аристократ мог жениться на дочери фермера или ремесленника только по особому разрешению [42]. Некоторые монархи даже продавали своих подданных в качестве наемников иностранным державам, другие сдавали в аренду целые полки, чтобы покрыть собственные расходы. Мир, в котором выросли члены Йенского кружка, был миром деспотизма, неравенства и контроля.
Затем, в 1789 году, произошла Французская революция – событие настолько судьбоносное и драматичное, что оно не осталось не замеченным ни для кого в Европе. Оно было похоже на извержение вулкана или взрыв. Когда французские революционеры провозгласили, что все люди равны, это означало возможность установления нового общественного порядка, основанного на силе идей и свободы. «Реальностью становятся вещи, которым лет десять тому назад было бы отведено место в доме сумасшедших философов», – писал Новалис в 1794 году [43].
Французская революция доказала, что идеи сильнее могущества королей и королев. «Мы должны верить в силу слов», – заявил писатель Фридрих Шлегель, орудуя пером словно мечом [44]. Члены группы были в восторге от революции. Приветствуя идеи, распространявшиеся из Франции, Каролина, ставшая свидетельницей зарождения недолговечной Майнцской республики, считала, что «миром правят писатели» [45]. Шеллинг и Гегель с энтузиазмом пели «Марсельезу», когда вместе учились в Тюбингене, а философ Фихте написал памфлет, в котором заявил, что «Французская революция кажется мне очень важной для всего человечества» [46].
Фихте поместил «Я» (Ich по-немецки) в центр своей новой философии. Он наделил «Я» самой захватывающей из всех идей – свободой воли. Эта идея вспыхнула от пламени Французской революции. Укрепление «Я» было в равной степени связано с освобождением личности и восстанием против деспотизма государства. И эта радикально новая концепция свободного «Я» несла в себе потенциал иной жизни. Человек «должен быть тем, что он есть, – говорил Фихте своим ученикам в Йене, – потому что он хочет быть таким и имеет право хотеть быть таким» [47]. Все они верили, как сказал Шеллинг, в «революцию, совершенную философией» [48].
Веками философы и мыслители утверждали, что миром правит божественная рука и он подчиняется абсолютным божественным истинам. Хотя люди и могли прийти к пониманию этих абсолютных истин, они не были способны создать или сформировать их. XVIII век был эпохой открытий – именно тогда были обнаружены такие законы природы, как физика преломления света или силы, управляющие движением Луны и звезд.
Математика, рациональное наблюдение и контролируемые эксперименты проложили путь к знаниям, но люди все равно оставались винтиками, как казалось, в самим Богом созданной машине. Они определенно не были свободны.
Но человечество постепенно начинало оказывать некоторое влияние на природу. Такие изобретения, как телескопы и микроскопы, уже раскрыли тайны движения планет и природы крови. Появлялись новые технологии, например паровые двигатели, откачивающие воду из шахт, врачи, делающие прививки от оспы, и воздушные шары, поднимающие людей туда, где человек еще никогда не бывал. Когда в середине XVIII века Бенджамин Франклин изобрел громоотвод, человечество даже начало укрощать то, что долгое время считалось гневом Божьим.
Немецкие земли и княжества были пронизаны постоянно расширявшейся сетью дорог, а новые подробные карты и дорожные знаки указывали путь путешественникам, отправлявшимся за пределы родных городов. Бьющимся сердцем общества стало тиканье новых маятниковых часов. Минута за минутой стрелки с предсказуемой и все возрастающей точностью перемещались по циферблатам в карманах у людей и в гостиных, на ратушах и церковных башнях. Эти новые часы сообщали каждому, когда нужно есть, работать, молиться и ложиться спать. Их ритм стал новым хором, под который наперегонки бежали люди. Жизнь стала быстрее, предсказуемее и рациональнее. По словам Гегеля, девизом эпохи Просвещения было: «Все <..> разумно…» [49] [50]
Обратной стороной всей этой научной изобретательности, производительности и практичности было, как опасались члены Йенского кружка, то, что человечество слишком много внимания уделяло только разуму. Они считали, что тем самым реальность лишалась поэзии, духовности и чувств. Новалис писал, что «природу низвели до монотонной машины» [51], превратив «вечно созидательную музыку Вселенной в монотонный стук гигантского мельничного колеса» [52]. В то время как британский философ эпохи Просвещения Джон Локк в конце XVII века настаивал на том, что человеческий разум – это чистый лист, который на протяжении жизни заполняется знаниями, полученными исключительно из чувственного опыта, Йенский кружок утверждал, что наряду с разумом и рациональным мышлением следует отдать должное и воображению. Друзья обратились к внутреннему миру.
Сама Йена в те времена была небольшой. Университетский городок с населением всего 4500 человек [53]
