Сера, стр. 12

Друг кивнул, потирая челюсть:

– Да. Верно. Хорошо. Церемония прошла не совсем так, как мы надеялись. Но, честно говоря, кого волнует Эрет? Они соберут совет и заменят этого ублюдка. Я хочу знать, что ты почувствовал. И что сделал. Сорвал с нее одежду на глазах у всех?

Я сжал зубы и тяжело вздохнул.

– Нет, я не срывал с нее одежду. Она едва коснулась меня. Как только я понял, что она делает, я сказал ей пить, а потом… – Но тут я вспомнил жар ее яда в своих венах, и у меня снова закружилась голова. – Слушай, давай сосредоточимся. Мне только что пришлось сбежать из Аммонтрайета верхом на коне, а потом проскользить до середины чертова Дарна, прежде чем я получил доступ к своей магии. Как мне помочь ей отсюда, если я не могу открыть проклятые богами темные врата?

На щеках Рена появился румянец. Это было приятно видеть. С тех пор как мы перевели Лейн в Восточное крыло Калиша, настроение друга немного улучшилось. Вчера моя сестра открыла глаза, и это был небольшой прогресс, но все же прогресс. Рен всегда ее оберегал. Даже когда мы были младше и она безжалостно дразнила его. Казалось, он взял на себя ответственность за то, чтобы Эверлейн как можно скорее поправилась. Он пригнул голову, входя следом за мной в штабной шатер.

– Похоже, Саэрис – одно из самых могущественных существ в этом мире. Ее короновали. Она изрекла свою волю и провозгласила ее законом.

Я недовольно хмыкнул.

– Они должны подчиняться ей, брат. Это часть проклятия их двора. Можешь поблагодарить за это паранойю Малкольма. Любой вампир его родовой линии должен подчиняться санасротской короне. Теперь, когда корона на голове Саэрис и она запретила им причинять ей вред, она, по сути, неприкосновенна. Она не нуждается в защите. Они должны следовать указам. Они не могут причинить вред ей. Они не могут причинить вред тебе. И это еще не все – она обезвредила всю эту гребаную орду, Фишер.

Он был прав. То, что он говорил, имело смысл. Почему же тогда у меня в животе не утихало гложущее, тошнотворное чувство?

– Они наверняка пытаются найти лазейку, пока мы разговариваем. Зовена просто кипит от ярости.

– К черту Зовену, – пробормотал Рен.

– А Алгат ухмылялась как демон, когда выбежала из зала, так что одни боги знают, что она задумала.

– Так-так-так. Только посмотрите, кто к нам вернулся!

Штабной шатер был пуст, лишь одинокий воин сидел на табурете у огня и водил точильным камнем по острию меча. Когда-то Авизиет носил имя Селеандор. Он принадлежал другому члену «Лупо проэлия», но Саэрис перековала осколки того клинка и передала в руки Лоррета. Авизиет – первый меч бога, направляющий магию, за целую эпоху.

– Если ты не будешь осторожен, то сточишь этот клинок и он исчезнет, – сказал Рен, присаживаясь рядом.

– Он обижается, если я не точу его каждый вечер, – в голосе Лоррета прозвучало раздражение. Воин усмехнулся нам обоим в знак приветствия. – У этой гребаной штуки перепады настроения хуже, чем у фейлинга в период полового созревания.

Рен рассмеялся, кивнув в мою сторону:

– Забавно, что ты выбрал именно эти слова. Спроси, как у него дела.

Я застонал, облокотившись на стол в центре комнаты:

– Живые боги, ты собираешься всем рассказать?

Лоррет нахмурился. Потянувшись, он поднял кружку пива с пола у своих ног.

– Что рассказать? Что с тобой не так? – Он сделал глоток.

– Он подарил Саэрис новую татуировку. Ей пришлось выпить его крови, прежде чем ее короновали, – сказал Ренфис. – И в кровь Фишера случайно попал ее яд.

Лоррет фыркнул, и его пиво разлетелось повсюду.

– Что? – Он поморщился, глядя на меня. – На глазах у всего двора?

Я сдался и кивнул, тяжело вздохнув. Уж лучше позволить им обсудить это.

– На глазах у всего двора.

– Как тебе удалось удержать себя в руках? Разве ты не… – Он посмотрел прямо на мою промежность. – Ну, ты знаешь…

– Да, я был тверже, чем гребаная сталь в твоих руках. Это то, что ты хотел услышать?

– Боги, мне так жаль, – сказал Лоррет. Но он смеялся, и смех ясно говорил о том, что эта сплетня была, наверное, самой забавной из всех, что он когда-либо слышал.

Мне было не до смеха. В основном потому, что у меня не было возможности побыть с Саэрис наедине после коронации, а также из-за ситуации, в которой я оказался сейчас. Я был в Иррине. А моя любимая – нет. Будь моя воля, мы бы уже убили всех ублюдков до единого при санасротском дворе и Саэрис была бы здесь, рядом со мной. В кои-то веки хотелось проявить эгоизм. Хотелось послать все к черту и поставить на первое место собственное счастье и счастье моей пары. Но эгоизм не был моим уделом в этой жизни. Словно напоминая о моем предназначении, татуировка на внутренней стороне левого предплечья покалывала, чернила пульсировали под кожей. Жертвенность. Эта татуировка часто давала знать о себе, а время от времени даже горела, как будто была свежей. Но она никогда не менялась. Никогда не обещала другого, менее болезненного будущего.

План, который мы разработали после пробуждения Саэрис, казался собранным по кусочкам и готовым развалиться в любое мгновение. Последствия возможного провала не давали мне спать уже несколько ночей.

Если Тал не выполнит свою часть сделки и не обеспечит ее безопасность…

Если королевский указ Саэрис не сработает или санасротские пиявки найдут способ обойти его и убьют ее во сне…

Если она не сможет найти в санасротских библиотеках информацию, в которой мы так отчаянно нуждались…

Если Кэррион, мать его, Свифт каким-то образом вляпается в дерьмо и утащит за собой любовь всей моей никчемной жизни…

Если.

Было слишком много «если», чтобы их осмыслить. Они обрушивались на меня шквалом вполне вероятных возможностей, а я отчаянно цеплялся за данное себе обещание верить. Но верить было все равно что пытаться вспомнить язык, который я знал когда-то в детстве. Нет, это было еще сложнее. Все равно что пытаться бежать со сломанными ногами. Ноги сейчас не могли меня нести, и я тащился на четвереньках, а слово «вера» ботинком давило мне на затылок, втаптывая в грязь.

Рен и Лоррет все еще посмеивались.

– По крайней мере, раз ты на взводе, значит, готов к бою, – заметил Лоррет, в его темных глазах светилось веселье.

Какая-то часть меня хотела разозлиться. Почему они ведут себя так легкомысленно, несмотря на происходящее? Та самая часть, которая более столетия была заперта в лабиринте Малкольма и постепенно теряла надежду. Всегда бежала. Всегда страдала. Обреченная быть растерзанной, сожженной, преследуемой горящими трупами целого города, который я предал огню. Та часть меня, которая все еще была там, блуждала по проходам этого темного кошмара. Та часть меня, которая никогда не освободится от этого чертова лабиринта.

Но в то же время я испытывал облегчение оттого, что мои друзья еще могут смеяться. Они тоже страдали. Их потери тоже были неисчислимы. Каждый день им приходилось наблюдать, как наш народ подвергается насилию, как его пожирают и обращают. И если друзья все еще находили в себе силы смеяться, я был этому рад. Это означало, что, возможно, и у меня остается надежда.

Я наклонил голову и мягко улыбнулся, глядя на свои руки. Если подумать, это действительно было довольно забавно.

– Честно говоря, я думаю, что частично виноват в этом, – сказал Лоррет, возвращаясь к своему мечу; точильный камень скользил по кромке, и металл протяжно и звонко гудел в ответ. – Недавно в таверне она спросила, пьем ли мы кровь. Я объяснил так, как мне показалось уместным. Оглядываясь назад, я понимаю, что сообщил только часть информации, которая ей, вероятно, была нужна. Но откуда мне было знать, что она обратится и сможет укусить тебя? Я полагал, что ты все объяснишь, когда придет время, и ты хочешь…

– Пожалуйста, замолчи. – Внезапное желание обхватить руками шею Лоррета и сжимать до тех пор, пока он не перестанет дышать, было совершенно неразумным. Но связанным феям и в лучшие времена не нравилось, когда другой мужчина говорил о их паре. А мои узы были новообретенными. Узнав, что он вообще обсуждал с Саэрис эти вопросы, я чуть не взбесился и не сжег этот чертов штабной шатер.