"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 861

— Слушай сюда, новенький, — заговорил он менторским тоном, в котором сквозила усталость. — Всё просто. Сейчас пожрём — и на развод к главному проходу. Там уже бригадиры решают, кого куда. Если ты «приписанный» — топаешь к своему мастеру и пашешь, пока колокол не ударит или пока не сдохнешь. А если «вольный», без привязки… — окинул меня скептическим взглядом, — то тебя кинут затыкать дыры, где люди выбыли или где заказ горит. Могут на гвозди посадить, могут на уголь, а могут и сразу к горну, если руки прямые. За нормой следят Йост или Бык — смотря в какую смену попадёшь. Сделал меньше — лишился пайки. Сделал брак — получил плетей. Сделал хорошо… — криво усмехнулся, — ну, значит, завтра тебе норму повысят. Вот и вся наука. Понял?

«Да, тяжёлый случай», — подумал, глядя на мужика — тот явно сломлен жизнью, давно смирился со своей участью заводного автомата и потерял всякий вкус к ремеслу.

— Более чем, — кивнул. — И что, неужели никак нельзя проявиться? Всё-таки хорошую работу от плохой отличить довольно просто…

Попытался улыбнуться, стараясь наладить контакт — всё-таки мы товарищи по цеху, братья по оружию… Но «Бульдог» лишь прохрипел что-то невнятное, похожее на «идиот», и, не оглядываясь, пошаркал по своим делам.

Что ж… Ладно, и на том, как говорится, спасибо.

Вспомнил про свой ручник — молот, который сделал ещё в Оплоте. Нужно будет обязательно использовать его в работе. Сомневаюсь, что в общем котле выдают инструменты лучше, чем мой, идеально сбалансированный под мою руку.

Я двинулся вдоль рядов коек, чтобы забрать инструмент из ящика, и тут взгляд зацепился за знакомую фигуру.

Мастер Гуннар сидел на краю своей койки, сложив огромные руки на коленях, и неподвижно смотрел перед собой. Борода растрёпана, лицо посерело, глаза были красными и воспалёнными, будто старик не спал всю ночь, а взгляд — пустым, обращённым куда-то внутрь.

Я резко остановился. Гуннар шелохнулся, словно почувствовал моё присутствие, но голову не повернул.

— Мастер Гуннар… — тихо окликнул его.

Плечи и руки мужика мгновенно напряглись, став твёрдыми, как скала — в воздухе повисло напряжение. Может, не стоит сейчас лезть с разговорами? Он взрослый и гордый мужик — не могу же бегать за ним, как нянька с горшком.

Но видеть его таким раздавленным больно било по сердцу. Всё-таки успели породниться, что ли — жаль старика. Только вновь почувствовал вкус жизни, настоящего ремесла, только начал выбираться из скорлупы — и вот, на тебе — снова чёрная яма апатии.

Пересилил сомнения и подошёл ближе, остановившись в паре шагов — внимательно вглядывался в его лицо. Заметил, как дёрнулась густая бровь кузнеца — нервный тик, которого раньше не было.

— Я сделал ручник, — сказал негромко, но так, чтобы мужик услышал. — Хороший, сбалансированный. Помните, мы обсуждали?

Улыбнулся, пытаясь этим простым напоминанием вырвать громилу из липкой паутины мрачных дум.

Он молчал. Снова дёрнулся уголок губы, но ни звука не вырвалось из груди — казалось, нацепил каменную маску, которая пошла трещинами и вот-вот развалится, обнажив кровоточащую душу.

— Мастер… — проговорил чуть настойчивее, стараясь пробиться сквозь броню. — Если хотите, чтобы ушёл, так и скажите. Не буду докучать.

Тот молчал.

Долго стоял у него над душой. Уйти просто так не мог, но и выдавить ещё хоть слово не получалось. В итоге, помявшись на месте, махнул рукой и решил оставить старика в покое — иногда человеку нужно побыть наедине со своими мыслями.

Направился в сторону складов. Спиной чувствовал взгляд, или мне так хотелось думать — всё ждал, что окликнет, но сзади слышался лишь гул пробуждающейся казармы.

Добравшись до нашей ниши, откопал в ящике ручник — тот лежал на месте. Это порадовало — всё-таки вещи тут лежат без надзора, а в таком гадюшнике никогда не знаешь, у кого чешутся руки.

Когда вернулся в казарму, посреди прохода уже стоял Ганс-Крысолов. Уперев руки в бока, с важным видом Наполеона осматривал владения, а затем взвизгнул:

— Жра-а-ать!

Мужики, уже одетые и хмурые, потянулись к выходу — прошли по коридору, свернули в боковой проход и оказались в трапезной.

Это длинный зал, вдоль стен тянулись ряды грубых столов и лавок, отполированных тысячами локтей. Окон не было, только чадящие факелы — воздух тяжёлый, пахло кислой капустой, варёным салом и прелым хлебом.

На раздаче стояли угрюмые поварята с черпаками. Еда была под стать месту: миска серой похлёбки, в которой плавали куски жира и неопознанные овощи, и ломоть тёмного хлеба. Скудно, безвкусно, но сытно — топливо для машин из плоти.

Ели в основном молча, уткнувшись в миски. Лишь изредка тишину нарушал стук ложек или хлюпанье, но я сразу почувствовал: здесь что-то не так. Мужики не просто молчали, а косо поглядывали друг на друга, прикрывали миски руками, словно боясь, что у них отнимут кусок. Напряжение висело в воздухе.

Хотелось встать и заорать: «Какого чёрта, мужики⁈ Мы же все в одной лодке! Мы делаем одно дело! Давайте держаться вместе!»

Для меня, привыкшего к пожарному братству, где каждый готов прикрыть спину товарища, эта атмосфера волчьей стаи была дикой. Здесь все презирали друг друга и, кажется, себя тоже.

Иногда до слуха долетали злобные шёпотки:

— … слыхал? Старый Берн снова к Брандту бегал, жопу лизал. Говорят, хочет выпросить место в «Горниле». Тварь…

— … да куда ему, руки-крюки. А вот Рыжий Хорг… он точно метит. Видел, какой клинок вчера сдал? Говорят, сам Брандт кивнул.

— … говорят, в «Горниле» мясо дают каждый день. И вино…

— … подсидит он кого-то, точно подсидит. Лишь бы не меня…

— … а этот новенький… тоже, небось, метит… слишком дерзкий, щегол, а уже в смену поставили…

Всё стало ясно — это не просто неприязнь, а крысиная гонка, борьба за выживание. Борьба за то, чтобы выбраться из ада наверх, в мифическое «Горнило», где, по слухам, текла совсем другая жизнь.

Пока я механически жевал безвкусную похлёбку и слушал ядовитые шепотки, взгляд то и дело возвращался к Гуннару. Старик сидел у стены, в тёмном конце стола, ссутулившись над миской — мужик не участвовал в разговорах и не огрызался. Он был тенью самого себя. Видимо, гордость была растоптана тем, что я — его бывший подмастерье, увидел его унижение, и как мастер молча сносит плевки в лицо.

Что ж… Я попробовал, сделал всё, что мог — мотивировал, говорил, пытался пробиться. Но биться головой о каменную стену бесконечно невозможно — если в нём что-то созреет — сам подойдёт. Пока нужно думать о себе.

Покончив с едой, нас погнали в цех. Там, в багровом сумраке, уже сворачивались мужики ночной смены — измождённые, чёрные от сажи, многих из которых уже запомнил по вчерашним угольным рейсам.

— ПЕРЕСМЕНКА! — проревел голос в глубине адского пекла.

Человек пятьдесят сбилось в кучу на широком каменном уступе, ожидая сам не знаю чего.

И тут, из клубов дыма и жара, вышла фигура. Это был не простой кузнец — мужик не покрыт потом и грязью, как мы. Одежда — добротная кожаная безрукавка, чистая рубаха — говорила о статусе. Огромный, квадратный мужик с бычьей шеей и бритой головой.

Как я понял, это и есть «Бык» — бригадир дневной смены.

Тот неспешно подошёл к краю уступа и встал перед нами, широко расставив ноги. Окинул строй оценивающим взглядом прищуренных глаз, лениво пережёвывая какую-то деревяшку в зубах.

— Ну что, доходяги? — прогудел мужик, голос перекрыл шум цеха. — Новая смена — новый бой за победу нашей славной провинции над чёрной нечистью! Сегодня вам, оборванцам, выпал подарок судьбы — шанс показать, что ваши руки растут не из задницы.

Сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Поступил срочный заказ — боевые топоры для штурмового отряда гвардии. Работа нехитрая, но вы, кривожопые, и ту запороть умудритесь. Так что слушайте сюда: спрос будет вдвойне. Срок — к закату. За каждую запоротую заготовку — пять ударов плетью. За срыв сроков — вся смена остаётся без ужина и ночует здесь.