"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 546
Калужский внёс в лист наблюдений, в колонку, которой раньше не было: «„Фердинанд“. Пулемёта не имеет. Решётки сверху». Подумал и приписал: «Проверено Шиловым».
Пыжов записал то же самое на дощечку, но короче.
— Водокачка — Самовар.
Шилов лежал в проломе стены и показывал пальцем, ведя по развалинам, как по карте.
— Школа — Школа. Станция — Касса. Там за путями — Депо. Вон тот дом с зелёной крышей — Аптека.
— Почему Аптека? — Пыжов уже писал.
— Потому что крыша зелёная.
Это были Поныри. Станция, посёлок вдоль железной дороги, сады, огороды, водонапорная башня. Четвёртый день здесь за каждый дом дрались, как в Зубцове, только Зубцов был маленький, а Поныри длинные, вдоль путей на несколько километров. Утром немцы взяли Школу. К обеду её взяли мы. Касса два раза переходила из рук в руки, и каждый раз Вожатый, лёжа на её крыльце, читал вывеску, исклёванную пулями. Сначала читал про себя. Потом вслух.
— Поныри.
— Конечная? — Пыжов посмотрел на него снизу.
— Нет. — Вожатый покачал головой, серьёзно, по-служебному. — Узловая. Пересадочная. Отсюда либо они на Курск, либо мы на Орёл.
Июль стоял страшный. Жара, пыль, гарь, и над всем этим запах разорванных и сожженных тел. Воды не было. Колодцы в посёлке были, но у одних колодцев стояли немцы, у других лежали наши. «Максимы» кипели, кожуха выпаривались за полчаса, и пулемётчики заливали в кожух всё, что было: из фляг, из луж, из воронок, из ведра, про которое не стоило спрашивать. «Все ссым в ведро» вспомнили под Понырями без меня.
Рахим нашёл воду в первый же день. Не колодец, просто поглядел на один огород, на другой, прошёл вдоль забора, лёг на землю у старой вишни и приложил ладонь.
— Буль-кает.
Копали вдвоём с Гринюком, полметра. Вода пошла жёлтая, мутная, тёплая, но пошла. Ночью к Рахимовой яме ходили со всего батальона, и он стоял над ней, как Степаныч над котлом, и считал, кому сколько.
Старшинская работа под Понырями была простой. Ночью таскать. Ленты, коробки, воду, хлеб, гранаты, бинты. Из тыла в Школу, из Школы в Самовар, из Самовара в Аптеку, по садам, по огородам, на брюхе, через дыры в заборах. Пилипчук был прав: старшина — это когда тебя будят ночью не из-за немцев. Под Понырями меня будили из-за немцев тоже, но патроны всё равно нёс я.
Утром девятого я принёс в Школу последний ящик. Клюев сидел у пулемёта в угловом классе, на подоконнике, с которого давно вынесло раму. Пыжов набивал ленту. На стене за ними висела карта СССР, вся в дырах, и учительская указка лежала на полу.
— Товарищ старшина. — Пыжов поднял голову от ленты. — Можно вопрос?
— Давай.
— Почему он «Фердинанд»?
— Кто?
— Ну этот. Сарай. У них же как? «Тигр» — зверь. «Пантера» — зверь. А этот — Фердинанд. — Пыжов наморщил лоб. — Это ж как если бы у нас танк назвали «Пахом».
Шилов, лежавший у стены, привстал на локте.
— Ты Пахома не трогай.
— Я не трогаю. Я говорю: имя. Человеческое. Тут два варианта. Либо у них зверей не хватило. Либо его в честь кого назвали. А если в честь кого, то, выходит, этот кто-то такой же — здоровый и без пулемёта.
Клюев хмыкнул в кожух. Шилов лёг обратно, удовлетворённый: Пахом не при делах.
Я знал, в честь кого. Фердинанд Порше, конструктор. Тот самый, который потом сделает машины, на которых в той жизни ездили люди с очень хорошей зарплатой. Сказать это Пыжову было нельзя. Да и не нужно. Его вариант был лучше.
— В честь кого-то, — согласился я. — Со своими недостатками.
Пыжов кивнул и записал на дощечке. Коротко, в одну строчку, химическим карандашом, послюнив его. Подумал. Дописал ещё что-то.
Я взял пустые коробки и пополз обратно.
Снаряд попал в угол Школы, когда я полз туда с полным ящиком, и до забора оставалось шагов сорок.
Над Школой встала рыжая кирпичная пыль, и угол, где был угловой класс, стал другим, ниже. Из пыли пулемёт не стрелял.
Последние сорок шагов я прополз быстрее, чем полз когда-либо в обеих жизнях. Ящик не бросил.
В классе было темно от пыли. Клюев сидел на полу, привалившись к стене, и тряс головой, из уха у него текло. Соломин бинтовал себе руку зубами и здоровой рукой, и бинт всё время разматывался. Пыжов лежал у окна, лицом вниз, поперёк недобитой ленты. Дощечка была под ним.
Я перевернул его. Потом положил обратно, как лежал. Красная нашивка, которой он так радовался, «как у вас», была на месте. Глаза были открыты.
С его вопроса про Фердинанда прошло меньше часа.
С той стороны путей уже бежали. Я видел их в пролом: каски, серые спины, человек тридцать, через рельсы, к Школе. Пулемёт молчал. Пулемёт стоял на сошках у окна целый, присыпанный кирпичом, лента в приёмнике.
Я лёг к нему. Правой рукой взялся за правую ручку. Левой — за левую. Левая не раскрылась.
Меня отодвинули. Не грубо, но так, что я отъехал по кирпичу на полметра.
Вятка лёг за пулемёт. Положил свою палку рядом, на пол, аккуратно, как кладут на стол очки. Сдул пыль с прицельной планки. Посмотрел на меня через плечо.
— Как не надо — я знаю. Сейчас покажу, как надо.
Столько слов подряд я от него не слышал ни разу.
Он бил так, как бил, наверное, ещё до меня, когда таскал Довнару диски и смотрел. Коротко. С подсечкой. Сначала по тем, кто впереди, по самым быстрым, потом поверху, по второй линии, чтобы первые остались одни. Отсекал. Пулемётная классика, которую в наставлениях рисуют стрелочками. Вятка рисовал её пулями.
Я вскрыл ящик и подавал ленту. Одной рукой.
Серые спины легли у рельсов. Потом поползли назад. Потом побежали.
Вятка дал ещё две, вдогонку, для порядка. Отпустил ручки. Посмотрел на кожух и положил на него ладонь, подержал.
— Ну.
Клюев смотрел на него с пола. Слышал он плохо, но, по-моему, понял всё.
Похоронку писал Илья Федин. Общим почерком, ровным, без помарок, как писал все. Под Понырями он их писал каждый вечер.
Клюев сидел в подвале Школы, на ящике из-под патронов, и держал дощечку на коленях. Обычная дощечка, от ящика, гладко оструганная Гринюком ещё под Зубцовым. Пыжов писал на ней мелко, плотно, в обе стороны. Когда место кончалось, стругал заново и начинал с начала. Про то, что было до, он говорил: «Я помню. А дощечка — для того, чего ещё не было».
Клюев смотрел на последнюю строчку. Губы у него шевелились. Потом перестали.
Вслух он не прочёл. Никто не попросил. Я сидел рядом и не заглядывал.
Он долго держал дощечку. Потом полез в нагрудный карман Пыжовой гимнастёрки, которая лежала рядом, свёрнутая, вытащил огрызок химического карандаша, послюнил и написал ниже. Крупно, медленно, с нажимом, как пишут люди, которые пишут редко.
Убрал дощечку за пазуху. Карандаш тоже.
Двенадцатого с утра на севере загремело.
Далеко, за горизонтом, глухо, непрерывно, как гроза, которая никак не может подойти. Я знал, что это. Севернее Орла пошли наши, Западный и Брянский, в спину тем, кто четвёртый день бился о Поныри. А южнее, под Прохоровкой, в эти же часы сходились танки, столько, сколько потом будут считать до конца века и так и не досчитают.
Калужский подполз ко мне с листом.
— Ночью машины. От них. На север. Много. Танки тоже. — Он ткнул в колонку. — Лист говорит — уходят.
— Не уходят. — Я слушал север. — Их забирают.
— Кто?
— Те, кто там гремит.
Калужский посмотрел на север, на меня. Записал. И провёл под записью черту по линейке.
Рахим заводил часы. Гринюк перевесил их сюда, в подвал, на гвоздь в балке, в первую же ночь. Семь оборотов. Циферблатом к стене.
Клюев сидел у пулемёта. Новый второй номер, белобрысый, с цыпками на руках, набивал ленту и всё время на него посматривал. Видно, хотел что-то спросить и не решался.
— Товарищ старшина. — Клюев не повернулся ко мне, смотрел в пролом. — Живём?