"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 543
Абонент вылетела из-за поворота, со стороны кухни, разумеется. Капсула на ошейнике, бирка «в лице сумки» звякает. Увидела немца, встала как вкопанная. Шерсть на загривке поднялась.
Потом опустилась.
Абонент подошла, ткнулась носом Лемке в колени. Обнюхала руки. И вдруг заскулила, тонко, по-щенячьи, и закрутилась вокруг него, колотя хвостом по его сапогам.
— Хексе, — выдохнул Лемке. — Хексе…
— Ведьма. — Зельцер слушал, не сводя глаз с собаки. — Её так звали. Она у них в полку была, при связи. Пропала прошлой весной с донесением. Вагнер её списал в потери. И стоимость удержал. С кого-то.
— С кого?
Зельцер спросил. Лемке ответил коротко.
— С него.
Лемке присел на корточки, взял собаку за морду обеими руками и что-то спросил у Зельцера.
— Спрашивает, как мы её зовём.
— Абонент.
Зельцер перевёл. Лемке поднял брови, переспросил: «Abonnent?» Зельцер кивнул на него самого и длинно объяснил. Лемке выслушал. Посмотрел на собаку. На Зельцера. На меня.
И выдал то, что говорил всегда, год подряд, по проводу и в рупор.
— Не согласен, видать. — Клюев успел раньше перевода.
Калужский поставил в описи вторую строчку под первой. Прочёл вслух:
— Абонент — две штуки. Один подвижной. Один пленный.
На привале, в деревне, где уцелело полдеревни, Гринюк первым делом вбил гвоздь у входа в избу. Повесил часы Коробова. Под часами Шилов наколол вырезки: дивизионку, армейскую, фронтовую, американскую с Семёном. И сбоку, отдельно, вне счёта, немецкую, с гусём на цепи.
Лемке увидел её с порога и остановился.
Ткнул пальцем в газету. Потом себе в грудь. Потом замотал головой и заговорил быстро, взахлёб, как человек, которого давно в чём-то обвиняют, а оправдаться не давали.
— Говорит, это не он писал. — Зельцер переводил внахлёст, не дожидаясь пауз. — Это рота пропаганды. А он только читал в рупор, что дали. Ему велели. У него голос громкий.
— Простуженный. — Калужский не удержался.
— Он говорит, это одно и то же.
Лемке ещё что-то спросил, тише. С опаской, как спрашивают о том, во что неловко верить.
— Спрашивает про гуся. У них в роте всю осень спорили. Половина говорила, что гусь есть. Половина — что это русская пропаганда, как всё остальное. Унтер-офицер Кребс на это поставил сигареты.
Шилов распахнул дверь в сени.
Пахом вышел на порог. Посмотрел на немца одним глазом. Вытянул шею и зашипел, длинно, с присвистом, с переливом, как шипел на всех, кого не уважал.
Лемке смотрел на него секунды три. Потом плечи у него опустились, и он выдохнул с огромным облегчением:
— Also doch…
— Также существует. — Зельцер даже не моргнул.
Я покосился на него. «Also» по-немецки значит «значит», а не «также». Неважно.
— Существует! — Шилов присел к Пахому. — Слыхал? Тебя признали. Кребс сигареты проиграл.
Степаныч появился в дверях с банкой, обвязанной бечёвкой. Той самой, с полки под котлом.
— Это ему.
Зельцер перевёл. Лемке взял банку обеими руками. Посмотрел на розовую свинью на наклейке. Поднял глаза на Степаныча и что-то спросил.
— Говорит, это ж американская.
— От матери. — Степаныч кивнул на банку. — Мать посылала, мать старалась. Посылку, значит, украли. Вот, с задержкой. Через Америку.
Зельцер переводил долго. Лемке слушал, держал банку и не открывал. Очки у него вдруг запотели, хотя в избе было не так уж тепло. Он снял их, протёр о рукав и надел снова.
Потом попросил нож.
Калужский дождался, пока банка опустеет, и вычеркнул в описи строку: «Банка — 1. Целевая». Сверху надписал мелко: «Выдана адресату».
Конвойный пришёл под вечер, пожилой, с винтовкой за спиной и с видом человека, который сегодня уже сдал троих и хотел бы уже сесть и поужинать. Лемке взвалил катушку на плечо, как тот кавалерист седло. Пошёл к двери. На пороге обернулся и обвёл нас глазами: Шилова, Клюева, Зельцера, Пахома, собаку, которая сидела у моей ноги и смотрела ему вслед, не двигаясь.
Одно русское слово он всё-таки знал. Полгода оно гремело над нейтралкой по вечерам, после каждой передачи.
— Конечная?
Вожатый поднялся с лавки. Одёрнул гимнастёрку. Посмотрел на немца серьёзно, по-служебному, как на пассажира, который не знает, где выходить.
— Конечная. Пересадка в плен — с противоположной стороны платформы.
Лемке ничего не понял, но кивнул. Видно, интонация у Вожатого была такая, что понимать не требовалось.
Я смотрел, как он уходит по улице, с катушкой на плече, рядом с конвойным. Маленький, сутулый, без шарфа. Прошлой осенью я думал, что убил его в той лощине, в рукопашной у борозды. Тот, в лощине, был Пауль Хеннинг, тысяча девятьсот седьмого года, из Касселя. Не Абонент. Просто человек, который оказался рядом.
Я был рад, что он жив.
— Опять вы.
Капитан из тыла танкового корпуса сидел в немецком сарае на ящике и пил чай из того же немецкого термоса. На двери сарая висела та же бумажка: «Трофейное имущество. Учтено». Вокруг лежало сено. Много сена, тюками, под крышу.
— Мы, товарищ капитан.
— Я ж ясно сказал — не хочу с вами дел иметь, вы хитрожопые.
— Так точно. Мы и не к вам. Мы к сену.
Калужский уже доставал из планшета лист. Под Сычёвкой дороги развезло так, что фураж до дивизии не доходил вторую неделю. Машка ела солому с крыш и смотрела на меня так, что хотелось извиниться.
— Расписка номер три. — Калужский положил на ящик рядом с термосом немецкую бумагу с печатью. — Сено луговое. Восемь возов. Выдана жителю деревни Рожново. Мы вас про это сено ещё в декабре предупреждали.
Капитан посмотрел на расписку. На Калужского. На меня.
— Вы что, за мной ходите?
— Это вы за нами, товарищ капитан. Мы вперёд, и вы вперёд. Мы к складу, и вы к складу. Только вы раньше.
В той жизни так было с техподдержкой. Звонишь во второй раз с той же бедой, а тебя уже узнают по голосу и сразу переводят на старшего, лишь бы отстал побыстрее.
— Четыре воза.
— Восемь. Иначе у нас ещё восемь расписок, и мы за вами до самого Берлина пойдём.
Капитан побледнел. Похоже, он представил себе эту дорогу до Берлина, на каждом складе нас двоих и Калужского с планшетом.
— Восемь. — Подписал, не глядя. — Довнар. Вы что, серьёзно до Берлина?
— Серьёзно, товарищ капитан. Срок возврата — Берлин.
На улице Калужский положил лист на седло Машки и вычеркнул третью строку. С нажимом, с удовольствием, до дырки в бумаге.
— Осталось восемь.
Та-та.
Пауза.
Та-та.
Я лежал в мокром снегу у плотины и слушал. Снег за неделю осел, набух водой и стал как каша в столовой: не холодный, не тёплый, просто мокрый насквозь. Дорога за нами превратилась в реку, а река перед нами пока держалась подо льдом, серым, ноздреватым, хрупким. Мост немцы взорвали. Перейти можно было только по плотине у мельницы, а мельница стояла на том берегу, на взгорке, бревенчатая, в три этажа, и из неё били.
Батальон лежал перед плотиной второй час.
— Довнар. — Ремез подполз ко мне по снегу, мокрый по грудь. — Что там? Сколько?
— Один, товарищ капитан.
— Один держит батальон?
— Это не просто один. — Я послушал ещё. Та-та… та-та. С оттяжкой, с ленцой, как будто человек за ручками давно знал, чем всё кончится, и не торопился. — Это учитель. Учеников он вперёд отправил. А сам остался. Пока за его спиной дорогу минируют.
Он играл. Как пианист, который сто раз играл одну пьесу и теперь может позволить себе вольности. Две пары из нижнего окна. Тишина. Две пары из-за мешков у водяного колеса. Тишина, долгая. Потом опять из нижнего окна, хотя по всем правилам ему пора было уходить. Он не уходил. Он нас читал. Каждый раз, когда кто-то из пехоты пытался подняться, он оказывался именно там, откуда этого не ждали.
Сколько у него было на прикладе, я не знал. Знал, что под Ушаковом, в августе сорок первого, он бил так же, и что Алексей Петрович Кожемяко остался там, у Ушакова. Я тронул в кармане компас. Стрелка, наверное, дёрнулась на север. Ей было всё равно.