"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 541
Кошелев протёр очки, надел их и снова снял:
— Третье февраля. Сводка. Под Сталинградом всё.
— Что «всё»?
— Всё. — Он протянул Зельцеру листок. — Паулюс в плену. Двадцать четыре генерала. Девяносто одна тысяча пленных. К вечеру нужно им прочесть.
Зельцер читал листок, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который получил письмо, ждал его полгода и боится дочитать до конца.
Я думал о Гмыре. Где-то там, у Волги, в развалинах, сидел сейчас старшина с усами и с ложкой «ГМЫРЯ» в голенище. Если сидел. Шестьдесят вторая армия, я знал, Сталинград удержала. Про старшину Гмырю в книжках не писали.
Конку выкатили к Избе в сумерках. Доски сменщики, как и предсказывал Вожатый, раздолбали: на втором стыке колесо клинило, и Вожатый, прежде чем подать тележку, полчаса ползал на коленях с топором, ругаясь шёпотом и строго по-трамвайному.
— ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!
Читал он, как всегда, мощно и криво, по Зельцеровым ударениям. Про Паулюса. Про генералов. Про девяносто одну тысячу. Зельцер на этот раз ничего от себя не добавил, ни про картошку, ни про суп. Только цифры. Цифры, по его словам, в этот раз переведут себя сами.
С той стороны было тихо минуты три. Потом над немецкой траншеей хрипло откашлялся рупор.
Голос был тот же. Простуженный, ворчливый голос человека, которого полтора года никто не слушает и который всё равно говорит. Абонент.
Говорил он долго. Сначала быстро и зло, потом медленнее, потом опять зло. Мы лежали за бруствером и слушали чужую речь, не понимая ни слова. Кроме одного. Слово «Вагнер» мелькнуло раз пять.
Зельцер лежал рядом со мной, приоткрыв рот, и слушал так, как слушал траншею. Весь, целиком.
— Переводи.
— Подожди.
— Абрам.
— Подожди, говорю. Он ещё не закончил.
Абонент закончил, только когда кто-то с той стороны заорал на него командирским голосом. Рупор хрюкнул и затих.
Зельцер перевернулся на спину и посмотрел в небо.
— Ну? — Шилов подполз с другого бока.
— Значит, так. — Зельцер подбирал слова медленно, как буквы в наборной кассе. — Первое. Он не согласен.
— С чем?
— Со всем. Так и сказал: со всем. Второе. Мать прислала ему посылку к Рождеству. Шарф, колбасу, письмо. Посылку получил каптенармус Вагнер. И теперь Вагнер ходит в его шарфе. Вязаном. Серо-синем. И все видят, и никто ничего не делает.
— Вагнер. — Калужский уже листал папку «Документы на неизвестном языке». — Каптенармус. Из капсулы. Тот, что с маслом. Март сорок второго.
— Тот самый.
— Почти год человек ворует, — поразился Пыжов. — И всё никак не наворует.
— Колбасу Вагнер съел. Письмо, правда, отдал. Читанное. Это третье. А четвёртое…
Зельцер замолчал.
— Что четвёртое?
— Четвёртое про Сталинград. У его соседа по дому там был сын. Им объявили, что это всё русская пропаганда. А он знает, что не пропаганда. Потому что русские по радио про цифры не врут. Врут только в газетах.
Шилов сел так резко, что чуть не высунулся за бруствер.
— Это он про нашу газету! Про шестьсот!
— Про ихнюю, — поправил Калужский. — Наша в Америке.
— А пятое?
— Пятое опять про шарф.
Над нейтралкой повисла немецкая ракета. Повисела свои положенные минуты, погасла. Потом следующая. Вожатый лежал у рупора с гвоздём в руке и смотрел на меня.
— Звонок?
Я кивнул.
— А «конечную»?
Зельцер, не открывая глаз, покачал головой.
— Сегодня не надо. Сегодня у них и так конечная. Без нас.
Вожатый подумал, отложил гвоздь и уткнулся подбородком в снег.
— Пересадка, — еле слышно, не в рупор.
Вечером Степаныч отставил от ящика одну американскую банку. Обвязал её бечёвкой и сунул под котёл, на полку, где у него лежали вещи, которые никому нельзя трогать.
— Это кому? — Калужский уже держал карандаш.
— Ему. — Степаныч кивнул на запад. — Абоненту этому. Когда возьмём. Мать посылала, мать старалась. Не дело это — чтоб человек без посылки.
Калужский записал: «Банка — 1. Целевая». И не стал спрашивать, откуда Степаныч взял, что мы его возьмём — пленных скоро будет очень много.
— Не сходится.
Калужский сидел на НП с листом наблюдений на коленях. Лист был тот самый, осенний, продолженный на новом месте и подклеенный снизу ещё двумя. Немецкий прицел лежал рядом на бруствере, в чехле. Степаныч по случаю Дня Красной Армии сварил кашу с американской свининой, и вся рота с утра ходила сытая и благодушная. Кроме Калужского.
— Что не сходится?
— Ничего не сходится. — Он провёл пальцем по колонкам. — Кухня у них дымит в шесть. Всю зиму в семь дымила, а теперь в шесть. И дымит меньше. Как будто на половину варят. — Палец пошёл ниже. — Ночью сани. Раньше было двое, трое за ночь, с той стороны к ним, гружёные. Теперь от них. Гружёные. На запад. Пятеро. Позавчера девять.
— Дальше.
— Мастер. — Калужский перевернул лист. — Ученики его бьют всё так же, по двое. Только раньше били и уходили. А теперь бьют с одного места. Две ночи подряд. Как будто им уже всё равно, найдём мы их или нет.
— Дальше.
— Ракеты. — Он поднял на меня глаза. — Семь минут было, всю зиму. Семь, как часы. А вчера то пять, то девять. Как будто ракетчик один остался на весь участок и бегает.
Я смотрел на лист. На аккуратные колонки Калужского, с прочерками и галочками. На то, что месяц назад было ровным, как расписание трамвая, а теперь разъехалось, как строчки у пьяного наборщика.
Рисунок жизни. Слово это я принёс с собой из той жизни, выдал когда-то за догадку, и оно прижилось: Калужский теперь говорил его чаще меня. Рисунок у немцев сбивался. И не так, как сбивается перед атакой. Перед атакой подвозят, а не вывозят, и кухни дымят гуще, а не жиже.
До первого марта оставалась неделя. Это я знал из той жизни, знал давно. Знал, что пойдут они ночью, тихо, оставив заслоны и мины, и что за их спиной будут гореть деревни.
— Ну? — Калужский ждал.
Я ткнул пальцем в колонку с санями. Пятеро. Девять.
— Лист говорит — уходят.
Калужский посмотрел на меня, потом на лист, потом на немецкую траншею за нейтралкой, где как раз взлетела ракета. Через шесть минут. Он глянул на часы, пометил в колонке и аккуратно, по линейке, провёл под записью черту.
Глава 22
— Товарищ старшина.
Рахим тряс меня за плечо двумя пальцами, осторожно, как ребёнка, которого жалко будить.
— Чего?
— Тихо.
Я сел на нарах. В блиндаже было тихо, как всегда ночью. Сопел Вятка, Вожатый бормотал во сне «следующая — Баня», потрескивала печка.
— Ну тихо. Ночь.
— Нет. — Рахим ткнул пальцем в потолок и в сторону, туда, где за накатом лежала нейтралка. — Там тихо.
Я вылез наружу без шапки.
Небо над нейтралкой было чёрным и звездным. Немецкой ракеты в нём не было — ни висящей, ни гаснущей, ни взлетающей.
В той жизни так бывало, когда ночью вырубали свет во всём доме. Холодильник гудел годами, ты его не слышал, а потом он замолкал, и ты подскакивал в кровати от тишины, которая громче любого звука. Семь минут — ракета. Семь минут — ракета. Всю зиму. Метроном, под который мы жили, ели, спали и заводили часы Коробова. А теперь метроном остановился.
Калужский уже лежал на НП. Без прицела, ночью от него толку не было, просто лежал и смотрел на часы.
— Сколько?
— Двадцать две минуты. Последняя в ноль сорок. Больше нет.
— Звуки?
— Никаких. С вечера сани скрипели. Много. Потом перестали.
Я лёг рядом. Немецкая траншея тянулась напротив, метрах в трёхстах, тёмная и немая. Ни кашля, ни лопаты. Даже Абонент не ругался, а он ругался всегда, хоть раз за ночь, хоть сквозь зубы — ветер приносил. Сегодня не принёс.
Первое марта. В той жизни это была строчка в Википедии: «Операция „Буйвол“, 1–22 марта 1943 года, планомерный отвод войск 9-й армии с Ржевского выступа». Планомерный. Немцы съезжали с выступа, как съезжают со съёмной квартиры, когда залог всё равно не вернут: что можно, вывезти, что нельзя, сломать, а хозяину оставить сюрприз под ковриком.