"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 525
Ответ дали той же ночью.
Установка стояла на Избе. Зельцер написал текст за десять минут, на немецком и русскими буквами для Вожатого, с ударениями. Вожатый прочитал его мощно и почти правильно:
«Немецкие солдаты! В вашей газете напечатана ложь о нашей птице. Птица сыта, здорова и не имеет претензий к командованию. Для опровержения слово предоставляется потерпевшему».
И тут Шилов поднёс корзину к микрофону.
Гусь посмотрел на микрофон. На рупор. На Шилова. Потом вытянул шею, раскрыл клюв и заорал.
Орал он так, как орал каждое утро на проходящую пехоту, только теперь его голос уходил в усилитель, а из усилителя в рупор, а из рупора — на три километра, над лощиной, над Прыщом, над полуторкой, над немецкой траншеей и второй линией обороны. Громче, чем моё «швайне». Три километра чистого гусиного возмущения.
Над нейтралкой повисла тишина.
Немцы молчали долго. Калужский смотрел в новый прицел и шёпотом докладывал: над бруствером головы. Много. Смотрят в нашу сторону. Никто не стреляет.
Потом где-то у немцев неуверенно ударил пулемёт. Одна очередь, куда-то в сторону Избы. Но к этому времени конка уже стояла на Бане, а гусь сидел в корзине и чистил перья, довольный своим выступлением.
Калужский вырезал рисунок из немецкой газеты и повесил его на гвоздь рядом с двумя нашими вырезками. Семён за ручками, Семён за ручками, и тощий гусь на цепи. Шилов посмотрел на эту стенку, взял дощечку и собрался было сделать зарубку. Потом передумал.
— Это не наша, — объяснил он. — Это про нашего. Не считается.
Ночью, когда все улеглись, Гринюк подсел ко мне на нары.
Он долго молчал. Он вообще умел молчать долго, дольше всех во взводе. Потом полез под свои нары, в дальний угол, куда никто никогда не заглядывал, и вытащил оттуда что-то длинное, завёрнутое в старую плащ-палатку и перевязанное бечёвкой.
Развязал.
Внутри лежал немецкий пулемёт. MG-34, битый, с разбитым кожухом и погнутой сошкой. Тот самый, который немец оставил на бруствере у Трубы прошлой зимой. Напоказ. Без крови. Я тогда запретил вносить его в опись и сказал Пилипчуку, что это не трофей, а письмо, а письма подшивают, но не оприходуют.
Гринюк нёс его с собой с тех пор. Через всё лето, через наступление, через Зубцов, Тёщу, Прыщ. Никому не показывал. Я знал, что пулемёт у Гринюка, но за лето ни разу его не видел и ни разу не спросил.
Гринюк повернул приклад к свету коптилки. На прикладе были зарубки. Две пары. Та-та. Та-та.
Он провёл по ним пальцем. Потом посмотрел на меня.
— Доску, значит, не убрали, — произнёс он.
Я кивнул. Прошлой зимой я сказал: партия отложена, доску не убирайте. Гринюк запомнил. И доску не убрал.
А теперь на неё снова садились, только с той стороны за доской сидел уже не один игрок, а целая школа.
Глава 15
Приказы, будучи бедой того или иного плана, по одному не приходят. В середине ноября, во вторник, их пришло два, а к ним в компанию затесалась газета.
Первый был про Векшина. Капитана забирали в штаб полка, помощником начальника штаба по оперативной части. Узнал он о нём накануне вечером и всю ночь, как доложил мне его ординарец, просидел над наставлением с закладками, ничего в нём не читая.
Утром он пришёл прощаться.
Пришёл не в блиндаж, а на участок, и прошёл его весь, от Сельсовета до Бани, как прошёл когда-то в первый раз. Тогда, зимой, он шёл с блокнотом и записывал всё подряд. Теперь блокнот лежал в планшете, а планшет был застёгнут. У Избы ударил звонок, и Векшин шагнул в карман раньше, чем Вожатый успел открыть рот.
— Привычка, — пояснил он, пропуская мимо себя станок. — В штабе полка карманов нет. Буду шагать в стенку, если что-то зазвенит.
Он постоял у сушилки. Оглядел гусей на рукавах и тележку с рупором под брезентом. Повязки с гусём до сих пор держались на его печати. Задержался у гвоздя с вырезками. Потом расстегнул планшет и достал бумагу.
— Последний приказ, который я вам зачитаю, — предупредил он. — Не пугайтесь. Хороший.
Приказ был по полку и короткий. Сержанту Довнару Фёдору Антоновичу присвоить воинское звание «старшина» и назначить старшиной пулемётной роты.
— Представлял я, — добавил Векшин, складывая лист. — Ещё в октябре. Просил лейтенанта, но у вас нет курсов, а без курсов лейтенанта не дают. Дали, что смогли.
Взвод смотрел на меня. Я смотрел на Шилова, потому что знал, что сейчас будет.
Шилов вышел из строя и развернул тряпочку. В тряпочке лежало ровно то, чего не хватало моим петлицам до старшины.
— С четверга? — спросил я.
— Со среды, — поправил Шилов. — Звание старше. Значит, и носить дольше.
Векшин перевёл взгляд с тряпочки на Шилова и спрашивать ничего не стал. За эти месяцы он усвоил, что вопросы к Шилову обходились дороже ответов.
Потом он отвёл меня к брустверу, подальше от взвода.
— Ремез возвращается, — сообщил он вполголоса. — Завтра. Рота снова его. Учтите.
Девять месяцев назад Ремез, уезжая, предупредил меня про Векшина почти теми же словами. Я не удержался:
— Что учесть, товарищ капитан?
— Что он ничего не читает. — Векшин поправил ремень планшета. — Мне в полку рассказали. Он и на курсах ничего не конспектировал. Ходил и смотрел.
Пришлось закусить губу и замаскировать почти вырвавшийся смех вопросом:
— А вы?
— А я теперь буду читать всё, что вы пишете. В штабе полка. Все ваши акты, все принадлежности подвижные, всех птиц сторожевых. — Он глянул на меня почти весело. — Учтите и это.
Он пожал руку мне, Калужскому, Клюеву, который ради такого случая прибежал с Прыща, и, подумав, Пилипчуку. Гусю лапу жать не стал, но у блиндажа задержался: гусь вышел его проводить. Гусь посмотрел на него снизу вверх и не зашипел. Для нашего гуся это было почти объятие.
Векшин ушёл главным ходом, пригибаясь там, где мелел ход. Этому он тоже научился у нас. Наставление он увёз. Я успел заметить, что закладок в нём стало вдвое больше.
Газета на этот раз была фронтовая. Шилов принёс её с торжеством, но уже привычным, без дрожи в руках, и развернул на ящике. На третьей странице, в нижнем углу, стояли три строчки и фотография.
Фотография была та же. Семён за ручками. Только за осень клише стёрлось окончательно, и там, где у Семёна было ухо, теперь было пятно.
— Я же говорил, — тихо заметил Зельцер. — К зиме.
Заметка вышла вдвое короче той, что была в армейской газете. Подвигов в ней не было вообще, ни моих, ни чужих. Было вот что: «Лейтенант Ф. Довнар — мастер кочевого огня. Его пулемётчики не знают поражений. Так держать, товарищи!»
— Лейтенант, — прочитал вслух Пыжов и перевёл взгляд на мои петлицы, где Шилов час назад закрепил новые треугольники.
Калужский взял газету, чтобы вырезать, и задержался. Учётная душа требовала последней сверки.
— В приказе вы с сегодняшнего дня старшина, — доложил он. — А в газете лейтенант. Весной было наоборот: в приказе сержант, в газете ефрейтор. Вы тогда говорили, что надо бы на упреждение.
— Помню.
— Вот. Написали. На упреждение.
Я посмотрел на Семёна с пятном вместо уха.
— В газете я расту быстрее, чем в приказах.
— Газета всегда торопится, — пожал плечами Зельцер. — У неё номер утром уходит, а приказу спешить некуда.
Шилов сделал на дощечке зарубку.
— Три.
Вырезка повисла на гвозде третьей. Рядом висели дивизионка, вырезка из армейской газеты и немецкий гусь на цепи, который шёл вне счёта. Если читать подписи подряд, в нашей стенгазете был один ефрейтор, один сержант, один лейтенант и одна несчастная птица.
— Старшины для комплекта не хватает, — заметил Клюев.
— Считай, что здесь моя фотокарточка, — указал я и строго посмотрел на приготовившихся бойцов. — Про рожу старшины шутить запрещено.
Народ попытался понять, шучу я или нет, не смог и на всякий случай закусил губы.
Вечером я отдал расчёт Фомичёву. Старшине роты за ручками лежать некогда, да и не положено. Фомичёв принял пулемёт, посмотрел на свои руки, как после первого боя, и кивнул.