"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 523

Конка за полтора месяца обросла пассажирскими привычками, которых я никогда не разрешал и которые никто никогда не запрещал. По доскам между Избой и Баней катался теперь не только станок и тележка с установкой. На станке, когда он не стрелял, ездили ящики с лентами. На тележке ездили термосы с кухни. Однажды я увидел, как по главному ходу едет на тележке мешок Шилова, а сам Шилов идёт рядом, придерживает мешок рукой и что-то насвистывает.

Вечером я услышал из главного хода голос Вожатого, ровный и громкий, как на кольцевой:

— Внимание! Грузовые перевозки — после двадцати ноль-ноль! Днём — только служебный состав! Граждане с мешками, освободите пути!

Я вышел из блиндажа.

— Кто установил? — спросил я Вожатого.

— Я, товарищ сержант.

— А кто разрешил?

Вожатый посмотрел на меня с лёгким недоумением, как смотрят на пассажира, который спрашивает, почему трамвай ходит по рельсам.

— Вы ездить разрешили.

Я открыл рот. Закрыл. Возразить было нечего. Ездить я действительно разрешил, ещё в сентябре. А всё остальное, выходит, вытекало из этого само.

— Правильно установил, — согласился я.

Вожатый кивнул и пошёл дальше по ходу, объявляя про грузовые перевозки всем, кто попадался навстречу. Шилов шёл за ним и нёс свой мешок на плече. Лицо у Шилова было мрачное, но спорить он не стал. Спорить с расписанием на участке теперь было не принято.

Почта пришла в пятницу, и в ней имелись посылки.

Посылки были общие, не именные. Какая-то фабрика или артель в Иванове собрала для фронта подарки: носки, варежки, махорку в пачках и кисеты. Кисеты были вышитые, синие и зелёные, с тесёмками, и на каждом что-то было вышито нитками. Кто-то из девочек вышивал «Бей фашиста». Кто-то «Смерть врагу». Кто-то «Дорогому бойцу от Нади».

А на половине кисетов было вышито одно и то же: «Стреляй, куда учили».

Шилов, который разбирал посылку, вытащил первый такой кисет, прочитал и замер. Потом вытащил второй. Третий. Разложил на ящике в ряд.

— Товарищ сержант, — позвал он каким-то странным голосом. — Идите сюда.

Я подошёл и прочитал.

«Стреляй, куда учили». Синими нитками. Зелёными. Красными. Крупно и мелко. С завитушками и без.

Это были мои слова. Я их сказал прошлой зимой, когда мне дали медаль и потребовали речь. Больше ничего в голову тогда не пришло. «Стреляйте, куда учили. Живите долго». Ремез записал их в книжечку, Лапшин, как выяснилось, заканчивал ими каждый свой выпуск в учебном полку. А теперь их вышивали девочки в Иванове. Без автора. Просто как хорошие слова, которые кто-то где-то сказал.

— Это ж ваше, — прошептал Пыжов из-за плеча.

— Было моё.

— А теперь?

— А теперь народное.

Кисеты разошлись по взводу за пять минут. Потом по роте. Через два дня кисет с «Стреляй, куда учили» стал на участке второй валютой после целого зеркала. Их меняли на табак, на носки, на трофейные ножики. Миномётчики за один такой кисет отдали Недбайло пачку галет. Во второй роте за кисет предлагали полдня дежурства.

Мне кисета не хватило. Я узнал об этом, когда все уже разобрали.

— Товарищ сержант, а ваш где? — спохватился Шилов.

— Закончились.

— Как — закончились? Это ж ваши слова!

— Слова мои, но кисеты-то ивановские.

Шилов посмотрел на меня с такой жалостью, что мне стало неловко. Потом полез за пазуху, достал свой кисет с «Стреляй, куда учили» и протянул мне. Я отказался. Шилов настаивал. Я отказался ещё раз, и тогда он убрал кисет обратно, но с видом человека, который совершил подвиг самоотречения и которому этот подвиг не зачли.

На следующий день к нам на участок заглянул сержант-миномётчик из недавно прибывших. У него на поясе висел ивановский кисет. Он присел у Избы, достал махорку, свернул и, прежде чем закурить, отошёл от амбразуры на два шага, за угол.

— Чего отошёл? — спросил Пыжов.

— У амбразуры не курят, — объяснил сержант. — Огонёк за километр видно. Снайпер на огонёк бьёт. Это ещё пулемётчик Федя говорил.

Пыжов посмотрел на меня. Я едва заметно пожал плечами.

Я этого никогда не говорил. Вообще никогда. Про огонёк у амбразуры, про снайпера на огонёк. Может быть, думал, может быть, делал сам, но не говорил. А совет был правильный. Очень правильный. Если бы я его давал, я бы дал его точно так же.

Сержант докурил за углом и ушёл.

— Товарищ сержант, вы ж этого не говорили, — тихо заметил Пыжов.

— Не говорил.

— А он говорит — вы.

— Пусть говорит. Совет-то правильный.

Пыжов подумал и не стал записывать. Кажется, он впервые не знал, как это записать.

На пятый день с появления снайпера Илья Федин, дежуря ночью с листом, заметил странное. Немецкие ракеты над нашим участком висели каждую ночь с немецкой пунктуальностью, раз в семь минут, как метроном. Это было записано в листе ещё в октябре. А тут Илья обратил внимание, что под утро, около половины шестого, метроном сбивается. Одна ракета в пять двадцать восемь, потом тишина, потом следующая только в пять сорок шесть. Восемнадцать минут без света.

— Три ночи подряд, — доложил он мне. — Каждый раз с пяти тридцати до пяти сорока пяти. И вечером то же самое, около пяти. Пятнадцать минут без ракет.

— Раньше так было?

— Нет. Я проверил по листу. В октябре метроном шёл всю ночь ровно. Сбиваться стал с первого ноября.

С первого ноября. С того же дня, когда появился снайпер.

Я сел над листом рядом с Калужским. Посчитали. Снайпер стрелял днём, с рассвета до сумерек. Первый выстрел — не раньше семи, когда становилось видно. Последний — около половины пятого. Выходило, что до рассвета он должен был прийти на позицию, а после сумерек уйти. А немцы в это время не вешали над нейтралкой ракет.

Потому что не хотели светить своего.

— Он ходит по нейтралке, — медленно проговорил Калужский, глядя на лист. — Утром туда, вечером обратно. А свои ему не светят, чтобы мы его не увидели.

— И каждый раз в одно время.

— Каждый раз в одно время, — подтвердил Калужский. — Как часы.

Откуда он стреляет, мы уже примерно знали. По тому, куда ложились пули, по тому, откуда доносился звук, Калужский ещё в первые дни вычислил сектор: остов сгоревшей немецкой полуторки у ручья, метрах в трёхстах от нас, почти посередине нейтралки. Полуторку сожгли ещё в сентябре, во время первых боёв за Прыщ, и она так и стояла там, чёрная, на спущенных ободах. Лучшего места для лёжки не придумаешь: железо от пуль, обзор на весь наш участок, а подходы к нему с немецкой стороны по лощине не видны.

Значит, он шёл к полуторке по лощине. Утром в пять тридцать. Вечером в пять.

— Пулемётчик против снайпера — так не бывает, — засомневался Клюев, когда я изложил план. — Снайпер — он же один, лежит, не шевелится. По кому стрелять?

— По тому, кто ходит, — ответил я. — Лежит он днём. А ходит утром. И ходит по расписанию.

Днём я пристрелял рубеж.

Тропу, по которой немец шёл к полуторке, увидеть было невозможно, но её можно было вычислить. Калужский с Ильёй за три дня по всем приметам, по примятой траве, по тому, как лежала лощина, прочертили на карте вероятный путь: из-за немецкого бугра вниз, вдоль ручья, последние пятьдесят метров ползком к полуторке. Эти пятьдесят метров я и взял.

Пристреливал, как в прошлый раз. По одной пуле, аккуратно, под беспокоящий огонь, чтобы не выдать, что пристреливаю. Колышки-ограничители слева и справа. Доски под колёса. Прицел завязан. Второй ствол, клюевский, я поставил на саму полуторку: если немец успеет до неё доползти, пусть ему там будет неуютно.

Ночью легли. Я, Рахим, Клюев со своим расчётом. Зельцер лёг рядом со мной. Уши у Зельцера за этот месяц стали на участке таким же прибором, как труба Калужского.

В пять двадцать восемь над нейтралкой повисла немецкая ракета. Догорела. Погасла.

Больше ракет не было.

— Метроном остановился, — прошептал Илья сзади.