"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 520

— Повезло, — я отвернулся.

Лист принёс пользу через неделю.

Немцы у Прыща, как выяснил Зельцер, каждую ночь около половины двенадцатого носили к передовой боеприпасы. Носили по одной и той же тропе: из-за бугра, вдоль лощины, мимо того места, где у ручья лежала перекопанная картошка. Шли человек пять, с ящиками, и шли не молча. Кто-то из них всегда тихо ругался на ящики. Зельцер разобрал: ругался он на то, что ящики тяжёлые, а носить их почему-то всегда ему.

Днём тропу не было видно. Но Калужский её вычислил по примятой траве, а я пристрелял по ней рубеж.

Пристреливал днём, аккуратно. Ставил прицел, давал по одной пуле туда, где должна была проходить тропа, смотрел, куда ложатся. Потом у станка вбил колышки: левый и правый ограничители, чтобы ночью ствол не ушёл в сторону. Под колёса подложил доски, чтобы станок стоял мёртво. Прицел выставил и завязал верёвкой, чтобы никто случайно не сбил.

Ночью в темноте тропу не видно. Но её слышно.

Это я тоже знал с той войны, и этому учил взвод под дождём в лесу ещё в августе. Днём ставишь пулемёт на рубеж, ночью ждёшь звука. Звук пошёл — работаешь по заранее выставленному, веером от колышка до колышка. Глаза не нужны. Нужны уши и терпение.

А ещё в эту ночь я впервые с августа лёг за ручки сам.

Ладонь зажила. Шов стянулся, покраснение ушло, фельдшер на последнем осмотре махнул рукой: я его больше не интересую. Но до конца ладонь так и не раскрылась. Пальцы сгибались, а ладонь оставалась чуть сведённой, как будто всё время держала что-то невидимое.

Я лёг, положил правую руку на ручку. Левую, по старой привычке, на кожух: ладонь на кожух, чтобы чувствовать, как греется. Этому правилу я учил всех, от Клюева до Фомичёва. Ладонь на кожух — ладонь на товарище.

Ладонь легла тыльной стороной. Не раскрылась.

Я не сразу это заметил. А Рахим заметил. Он лежал рядом с лентой и, не говоря ни слова, взял мою левую руку за запястье, перевернул и положил на кожух ладонью вниз. Как положено. Разогнул пальцы, придавил своими, чтобы легли плотно. Посмотрел на меня.

Я смотрел на него. Потом на свою руку на кожухе. Моё же правило, которое я год вбивал во всех, мне только что исполнили над моей собственной рукой. Без единого слова.

— Спасибо.

Рахим кивнул и вернулся к ленте.

В двадцать три тридцать восемь Зельцер, лежавший рядом с наблюдателем, тронул меня за плечо.

— Идут, — прошептал он. — Ругаются. Про ящики.

Я прислушался. Сначала ничего. Потом, далеко, в темноте, у ручья, тихое позвякивание металла о металл. Шаги по мокрой траве. Голос, приглушённый, жалобный, на одной ноте. Даже не понимая ни слова, было ясно: человек жалуется на жизнь.

Я подождал, пока звук дойдёт до середины рубежа. До того места, где днём ложилась третья пристрелочная пуля.

Дал.

Очередь пошла веером, от левого колышка к правому, ровно, длинно. Ствол не повело: колышки держали, доски держали. В темноте у ручья звякнуло, кто-то закричал, упало что-то тяжёлое. Потом наступила тишина.

Потом с немецкой стороны взлетели ракеты, одна, другая, и заработал немецкий пулемёт с Прыща, наугад, по площади, над нашими головами.

— Звонок, — тихо велел я Вожатому.

Звонок. Конка. Через сорок секунд мы стояли на Бане, а немецкие мины ложились на Избу.

Утром Калужский посмотрел в трубу на тропу у ручья. Там лежали три ящика, брошенные в траву. Немцы за ними так и не пришли.

— Ругаться больше не будет, — Зельцер смотрел туда же.

Вечером Гринюк принёс гуся.

Деревянного. Вырезанного из липы, размером с ладонь, с вытянутой шеей и поднятой головой, в той самой позе, в которой живой гусь облаивал проходящую пехоту. Гринюк молча положил его на ящик перед Зельцером и сел на своё место.

Зельцер взял деревянного гуся. Повертел. Поднёс к очкам. Провёл пальцем по спинке, по шее, по клюву.

— Резьба хорошая, — определил он. — Глубокая. Отпечатается. — Он поднял голову. — Только его надо зеркально было резать. Он теперь на бумаге будет смотреть в другую сторону.

Гринюк подумал, пожал плечами.

— Пусть смотрит. Живой тоже в разные стороны смотрит.

Шилов посмотрел на деревянного гуся, потом на живого в корзине.

— На рукаве есть, — начал он загибать пальцы. — В дереве есть. Скоро в газету попадёт. А имени до сих пор нет.

Гусь в корзине сделал вид, что это его не касается.

Шилов, впрочем, долго не горевал. Он уже видел газету. Правильную, где было всё: и собака с донесением, и Калужский с обходом, и Семён, который нёс, и гусь на рукаве, и конка. И сам Шилов где-нибудь в уголке, скромно, как находчивый боец.

— Набирать-то на чём будешь? — спросил он у Зельцера. — Шрифта ж нет.

— Шрифт можно из дерева, — Зельцер задумался. — Долго, но можно. Краску из сажи с маслом. Бумагу найдём. — Он помолчал, прикидывая. — А печать редакции я вам за час вырежу. Из каблука. Резина хорошая, трофейная. Никто не отличит.

Он предложил это спокойно, по-деловому, как говорят о работе, которую делали сто раз, и я понял, что он действительно может.

— За это могут статью впаять, — ответил я. — Мы бумагой воюем, а не подделкой.

Глава 13

К концу октября передачи стали у нас таким же обязательным делом, как кухня.

Вечером, после ужина, Вожатый отцеплял брезент с тележки, проверял провода и спрашивал у меня, откуда сегодня. Я называл остановку. Он кивал, звонил один раз, и тележка уезжала. Через пять минут над нейтралкой гремело: либо утверждённый текст Кошелева, либо меню Зельцера. Потом звонок, тележка уезжала на другую остановку, а немецкие мины ложились туда, где её уже не было.

Кошелев к этому времени смирился со многим. С тем, что его установка ездит по доскам, как вагон. С тем, что его тексты читает рыжий трамвайщик, который путает «ферлорен» с «фирлорен». С тем, что лучше всего немцы слушают про суп. Не смирился он только с одним.

— График, — объявил он мне однажды с таким видом, будто достал из планшета приговор. — Политотдел требует график передач. Утверждённый. Время и продолжительность.

— Какое время?

— Постоянное. Каждый день в девятнадцать ноль-ноль. Чтобы противник привык и ждал.

Я посмотрел на Калужского. Калужский посмотрел на свой лист наблюдений, где половина страницы была исписана про то, что немец читает наш распорядок.

— Товарищ старший лейтенант, — осторожно начал я. — Если немец будет ждать нас каждый день в девятнадцать ноль-ноль, он будет ждать нас с миномётом.

— Установка кочует.

— Кочует. Но если он знает время, ему не надо знать место. Он просто положит по всем трём остановкам в девятнадцать ноль одну.

Кошелев подумал. Он вообще за этот месяц научился думать о вещах, о которых в политотделе не думали.

— Что вы предлагаете?

— Каждый день вечером. Но каждый раз в разное время. В графике так и напишем: «вечернее время».

— Это не график.

— Это график, — вмешался Калужский. — Просто секретный.

Кошелев посмотрел на Калужского. Потом на меня. Потом снял очки, протёр их и надел обратно. Мы уже знали, что это означает.

В графике, который ушёл в политотдел, стояло: «Передачи ведутся ежедневно в вечернее время, с переменой позиции». Кошелев подписал его с лицом человека, который впервые в жизни составил документ, по которому ничего нельзя понять, и остался этим доволен.

Двадцать девятого октября передача шла с Бани, в двадцать один сорок. Время я выбрал наугад, накануне.

Текст был кошелевский, утверждённый, про Сталинград. Что там у немцев всё плохо, что Шестая армия увязла, что Германия кончает войну не на тех берегах. Текст был длинный и правильный, и Вожатый читал его своим обычным способом: ровно, мощно, по остановкам. Зельцер, лёжа рядом, морщился на каждой второй фразе, но терпел: ударения он поставил, а дальше была уже не его ответственность.

Мы лежали на дне траншеи вокруг тележки. Я, Калужский с трубой, Зельцер, Кошелев с листком, Шилов, который ходил на все передачи, потому что ему нравилось. Клюев пришёл с Прыща за махоркой и остался. Гринюк сидел у стенки и строгал что-то мелкое. Гусь сидел в корзине неподалёку, потому что гусь теперь тоже ходил на все передачи: ему нравился рупор.